«Я люблю тебя, дхусс, — колотилось в голове. — Я люблю тебя, но не успела даже обнять по-настоящему».
— Я иду, — просто сказал Дракон, и Алиедоре почудилось смущение и раскаяние в нечеловеческом гласе. — Время истекает. Гниль всё сильнее, и тут ничего не сделают ни Семь, ни Восемь, ни даже все Девять Зверей, объединись мы с Гидрой. Великая Осень, завершение круга. Листьям суждено опасть.
— Что?! — заорала Алиедора, глуша яростью неизбывные тоску и боль, эхо простого, незамысловатого «я люблю тебя». — Какая «осень»?! Это враки! Древо вечно! И Листья на нём! Это так! Иначе и быть не может!
— Почему? — спросил Дракон. Скорбь в его голосе сделалась нескрываемой. Это говорила уже не просто слепая, хоть и могущественная Сила, поставленная управлять ходом времени и светил. — Почему ты так уверена, капля моей крови? Давшие нам жизнь Изначальные, чью природу постичь невозможно, заложили круг вечного обновления, где смерть — неизменная спутница жизни. Чтобы Древо жило вечно, Листья должны опадать, питая корни. Преобразуя элементы, пространство и само время, Древо вырастит новые. Новая жизнь оплодотворит их чудесной силой, сознание дарует мудрость, но она же и заставляет страдать. Но именно это, сила разумных рас, и делает Листья тем, что они есть — незаменимой пищей для Древа, залогом того, что Оно и в самом деле будет стоять вечно.
— А люди, значит, этакие мураши, истребляют вредных гусениц и жуков-короедов, — зло бросила Гончая. — А когда наступает осень — мы должны умереть?
— Как и всё живое. — Дракон смотрел прямо в глаза Алиедоре. — Как умру в своё время и я, уступив место иной форме, иному смыслу, что станет хранить новый мир.
— Спасибо, утешил! — отвернулась доньята.
— Тебе пора, — мягко сказал Дракон. — Времени мало, а сделать предстоит ого-го сколько.
Её мягко толкнуло в грудь. Белая дорога, великая тропа душ меркла, сквозь завесу видений всё ярче и жёстче проступали очертания «настоящего» мира.
Страх и отчаяние владели столицей Державы Навсинай уже несколько дней. Гниль прорывалась там, где доселе не прорывалась никогда, прямо посреди каменных мостовых, пробивая толстенные каменные плиты, защищённые всеми мыслимыми и немыслимыми заклятьями.
Над городом поднимался дым — отчаявшиеся обыватели сами поджигали дома, надеясь, что это преградит дорогу тварям. Напрасно; бестии легко обходили очаги, а иногда с истинно «гнильим» презрением к смерти бросались прямо в пламя до тех пор, пока огонь не угасал, задавленный множеством грязно-жёлтых тел.
Коллегиум, собравшийся вновь в знакомой зале, заметно поредел. Никак не меньше трети магов куда-то делись; правда, оставались все главнейшие. Азерус, Зильфер, Ференгаус, как и сам мэтр Эммер, — стояли, склонившись над картами. Однако на сей раз это были не карты Некрополиса, и планы изображали отнюдь не осаду вражеской столицы, а отчаянную попытку спасти свою собственную.
— Досточтимые! — Господин верховный распорядитель кашлянул несколько раз, и притом не для того, чтобы привлечь внимание. Ядовитые испарения Гнили, несмотря на зимнее время, заполняли воздух, и от них не находилось спасения даже здесь, в цитадели магов. — Я не буду потчевать вас сладкими сказками. Мы бились отчаянно и отважно, чудеса нашего героизма ещё долго будут памятны всем, но…
— Но столицу придётся оставить, — мрачно сказал Зильфер, не поднимая глаз на мэтра Эммера. — Мы едва удерживаем старый город и третье кольцо стен. Сколько погибло простолюдинов, ремесленников, купцов и прочего люда — не поддается исчислению.
— Мы только что отступили с южного бастиона, — вступил Азерус. — Заклятья хорошо если сдерживают Гниль ненадолго. Такого прорыва не описано ни в одних анналах…
— Господа! — Мэтр Эммер потёр красные глаза с ненаигранной усталостью. — Господа, я получил послание из Некрополиса.
Все замерли.
— Гильдия Мастеров уведомляет нас, что война стала совершенно бессмысленной. Их калькуляции показывают, что Гниль проникает к самым основам нашего мира, обращая их в ничто. — Эммер приподнял несколько мелко исписанных пергаментных листков, потряс и вновь опустил. — Коллега Ференгаус, прошу вас взглянуть на это…
— Чего там смотреть, — буркнул тот. — Я сразу могу сказать, что так оно наверняка и есть. Все наши эксперименты пошли прахом. Камни Магии взрываются, сгорают, рассыпаются во прах. Всё летит в тартарары, досточтимые коллеги…
— Исчерпывающе, — вздохнул Эммер. — Некрополис предлагает перемирие. Под, гм, патетическим предлогом, что надо спасать мир.
— Мне этот предлог отнюдь не кажется патетическим, мэтр, — дерзко бросил Азерус.
— А что с Гнилью у них самих, Мастера не пишут?
— Пишут. Пишут, что так же плохо, хотя, наверное, не как у нас. — Эммер кивнул в сторону тщательно занавешенного окна. — Однако Гильдия не забыла сообщить нам, что остановила наших големов уже на окраинах Скришшара. Остальное, как они заявляют, докончила Гниль. Нет больше ни города, ни тех, кто наступал на него… — Он на миг закрыл лицо ладонями, вновь с усилием потёр слезящиеся глаза. — Некроманты полагают, что, если мы не объединим силы, Гниль станет поистине неудержимой.
— А если объединим?
— Тогда, быть может, коллега Азерус, мы и сумеем её сдержать. Обязаны. Хотя бы потому, что отступать ни нам, ни им некуда — дорогу на другой Лист не смогли открыть ни мы, ни они.
Алиедора сидела на жёстком камне, что остался от башни Затмений и плакала. Горько рыдала, уткнувшись лицом в колени, и одежда, рваная и грязная, насквозь промокла от слёз.
Дхусса больше нет. Он ушёл тихо, не в страшной схватке со смертельным врагом, не в величественной битве с невиданным монстром, а просто перестал быть. Уступил собственную жизнь, чтобы оживить и без того живого Дракона. Как такое может быть? Почему этим иномировым тварям так нужны наши жизни, почему они не могут без них?
Они ничто без нас, с глубочайшим презрением подумала Алиедора. И зарыдала ещё сильнее — от обиды, от утраты, ибо ради кого, ради кого расстался с земным бытиём её дхусс?
Рядом с телом Тёрна на коленях застыли Нэисс и Стайни. Кажется, они тоже плакали. Кажется, друг у друга на плече, обнявшись, словно сёстры. Стоял, растерянно опустив длинные лапы, чёрночешуйчатый демон, растерянно топтался с бесполезными уже склянками алхимик Ксарбирус, бросил красно-золотой меч на землю, в ярости топая ногами и потрясая кулаками, гном Брабер.
Они явно не видели парящего в небесах Дракона.
— Теперь ты доволен? — выкрикнула Алиедора сквозь слёзы.
— Я не могу быть доволен, — пришёл ответ. — Мой Лист должен опасть, и я вместе с ним.
— Тогда зачем всё это? Я, он, «капля крови»? Семь Зверей и моё спасение? Какой был во всём этом смысл?
— Смысл прост, Алиедора Венти. Спасать то и тех, что может быть спасено.
— Как?
— Когда Гниль сожрёт всё, что только возможно, когда живым будет некуда бежать, Лист сорвётся и канет с Великого Древа в неведомую черноту. Такое случалось и раньше. Листья опадали, но живые с них могли уйти на другой Лист, пока ещё не затронутый Гнилью. Но время шло, и Великая Осень становилась всё ближе и ближе. Теперь она настала. Не остаётся больше Листьев на Великом Древе. Всем им суждена гибель, Гниль победит всюду, и не потому, что с ней сражаются трусы или же слабаки. Нет, как день сменяет ночь, как осень сменяет лето, так и для Великого Древа Миров наступает пора Зимы. Гаснет свет и уходит тепло. Гниль пожирает Листья.
— Мы все умрём. — Слёзы по-прежнему текли из глаз, но былая злость вновь пробудилась.
— Да, — просто сказал Дракон. — И мы тоже.
— Тогда зачем…
— Слушай и понимай, Гончая. Ни тебя, ни Тёрна не избрали понапрасну. Всё то, что казалось сказками о проклятых детях, — правда. Без жертвы нет ни искупления, ни возрождения.
— Что нам нужно делать?! — вскакивая на ноги, заорала Алиедора. — Ты, проклятый! Отвечай!
— Алли… — услыхала она, и у неё тотчас подогнулись ноги, потому что это был голос Тёрна. — Оглянись!