— Какое это имеет для нас значение? Все равно мы поддерживали Саддама Хусейна, когда Иран был врагом. А потом Иран, когда решили, что Саддам — худшее зло.
Том пожал плечами:
— Майкл, ты сам знаешь, что я не занимаюсь политикой.
— Так что с Айше Манфалути?
— Мне бы хотелось, чтобы ты приглядывал за ней, Майкл. Вот и все. Это будет не очень сложное дело. Скорее удовольствие, как мне кажется. Позаботься, чтобы никто не проявлял к ней нездорового интереса. Подружись с ней. Присмотри, чтобы с ней ничего не случилось.
— Что с ней может случиться? Ты ожидаешь, что ее тоже похитят?
— Да, что-то в этом роде. Есть такая вероятность.
— Тогда ей нужно завести постоянного телохранителя.
— Ей советовали, но она не согласилась, сочла, что это будет чересчур, как будто ей навязывают роль. Она считает, что без охраны находится в большей безопасности, поскольку тем самым как бы говорит, что не настолько ее персона ценна, чтобы ее охраняли. Важные люди ходят с телохранителями, но их все равно похищают. И разумеется, с людьми, имеющими телохранителей, будут обращаться так, как будто они важные персоны, а именно этого она не желает.
— Возможно, она права. Насчет того, что телохранители — не гарантия от похищений.
Том кивнул:
— Может быть. Но мы не можем позволить рисковать ни себе, ни ей. Когда-нибудь она понадобится нам хотя бы как символ. В отличие от своего мужа она не принесет нам пользы в качестве трупа или заложницы. Я просто хочу, чтобы ты приглядывал за ней как друг, Майкл, только и всего. У меня нет других опытных людей, которых я мог бы попросить об этом.
Майкл снова остановился.
— Том, она знает про тебя. Кто ты такой, чем ты занимаешься.
— Конечно, знает, старина. Она очень проницательна и повидала жизнь.
— Она знает, что ты нас познакомил. Я сомневаюсь, что она собирается надолго увлечься бедным, но честным ученым педантом.
— Я этого и не ожидаю. Но это не имеет особого значения. Она не любит, когда западные люди вмешиваются в египетские дела, но она достаточно реалистично мыслящий человек, чтобы понимать, что нам нужно держаться друг друга. У тебя есть законные причины поближе познакомиться с ней. Вот и все, чего я прошу.
— Ты ожидаешь, что я стану ее любовником?
— Послушай, Майкл, ты знаешь меня лучше, чем прикидываешься. Я такими вещами не занимаюсь. Насколько тесной станет ваша дружба, зависит исключительно от вас.
— И кроме того, ты хочешь, чтобы я заодно поискал Манфалути?
— Я этого не говорил.
— Но тебе бы этого хотелось.
— Да, конечно, если ты выйдешь на какой-нибудь след. — Том ненадолго замолчал. — Майкл, насчет другого дела. Ответ мне нужен побыстрее. Когда мы сможем поговорить?
Майкл вздохнул. На Нью-Оксфорд-стрит под звон пустых банок и громкие бессмысленные крики маршировала толпа пьяниц.
— Не волнуйся, Том. У меня достаточно времени. Я думаю улететь в Каир в среду и хочу получить полный инструктаж перед отъездом.
Глава 8
Последняя воля полковника Рональда Ханта была оглашена в понедельник утром его адвокатами, Эфраимом, Рэйнбоу и Гиллеспи. Их офис находился на Сент-Джайлс, сразу за Паси-Хаусом, в здании, которое выглядело так, как будто у него должны были быть кожаные заплаты на локтях, если бы у него были локти.
Маленькая и притихшая группа людей состояла из Майкла, его матери, Пола в твидовом пиджаке и свитере, Анны, ее мужа Эндрю и их сыновей-подростков. Майкла тревожило, что может появиться Кэрол, и что еще хуже, она могла воспользоваться возможностью устроить сцену. Оглашение воли покойного — подходящий случай, чтобы излить всю желчь, накопившуюся за долгие годы и скрываемую внешней благопристойностью, а Майкл знал, что Кэрол никогда не нужно было особого повода, чтобы выставить на всеобщее обозрение свои эмоции.
Бенджамин Эфраим представлял собой человека, старавшегося внести диккенсовскую струю в унылую жизнь провинциального адвоката. Он уже почти достиг такого состояния. Его комната, уставленная стеллажами с книгами, тускло освещенная, с потертыми кожаными стульями с салфеточками, могла служить декорацией к очередной телепостановке «Холодного дома». В ней царила атмосфера каштанов и пудингов, старых глиняных трубок и сладкой вишневки в красных графинах. Сам Эфраим явно принадлежал к числу самоуглубленных эксцентриков, которые любят появляться на публике, одевшись в викторианские костюмы, с таким видом, будто они ищут Шерлока Холмса или Николаса Никльби, чтобы дать им какое-то поручение.
Траурным голосом он огласил завещание пункт за пунктом. Оно было недлинным и не содержало никаких сюрпризов. В тесном гардеробе жизни Рональда Ханта не нашлось никаких скелетов, а если они и были, он хорошенько скрепил их нитками и сургучом, чтобы они не могли греметь костями и пугать детей. Большая часть денег — то немногое, что осталось от них, — отходила к вдове до конца ее дней. Небольшие подарки полковник оставил внукам. Завещание не меняло ничьей жизни. Это была очень незаметная смерть, с самыми обыкновенными последствиями. Трое детей обменялись рукопожатиями с Эфраимом и покинули его кабинет, едва ли более богатые, чем входили в него, и такие же печальные.
Они вместе перекусили у «Рэндольфа» — семья, которая больше не была семьей. По каким-то причинам разговор перешел на любовь. Они говорили о ней по очереди, как о чем-то, что можно найти, выиграть или завоевать, что можно сохранить или потерять, как состояние, как награду за доброту, веру или терпение. Майкл ничего не говорил, слушая их болтовню, их предположения и догадки. Он знал, что если заговорит, то только смутит их, да, возможно, и себя.
Сейчас он понимал, что любовь — это совсем иное, ее не купишь, не приобретешь и не завоюешь, она не приходит как результат терпеливых молитв или длительного вожделения. Она спускается, простая и бесформенная, откуда-то с высоты, полностью поглощает и сжигает тебя, никому не подвластная, неуправляемая и таинственная. И когда она посетит тебя, поселится в тебе, ты уже никогда ничего не сможешь сделать, чтобы изгнать ее.
— Дорогой, что с тобой?
Его мать встревоженно глядела на него через стол. Все приступили к десерту. Майкл заметил, что едва притронулся к своей тарелке.
— Я в полном порядке, мама. Я просто... задумался.
— Ты чем-то озабочен весь день.
— Извини. Я не хотел тебя тревожить.
— Дорогой мой, почему бы тебе еще немножко не пожить дома? Тебе нужно отдохнуть. Зачем тебе так скоро возвращаться? Я уверена, что ты можешь найти себе замену.
— Да, Майк, — сказала Анна, всегда готовая поддержать любой проект матери. Только она одна по-прежнему называла его Майком. — Оставайся. Мы так редко тебя видим. Мальчикам редко выпадает возможность пожить вместе с дядей. Верно, мальчики?
Ребята послушно кивнули и вернулись к рисовому пудингу. Майкл привез им из Каира кинжалы с серебряной чеканкой, но они проявили к подаркам только вежливый интерес; красота не трогала их сердец, их манили компьютерные игры и видео.
Майкл покачал головой.
— Извини, — повторил он. — Это невозможно. Я обещал кое-кому, что вернусь в среду. Одному другу. У него есть для меня важная работа.
Пол резко поднял глаза. Он выглядел обеспокоенным.
— Майкл, это случайно не Том Холли?
— Пол, пожалуйста, не за ленчем.
— Ладно, отложим это. Но я вернусь в Каир на следующей неделе. Позвони мне, хорошо? Обещаешь?
Майкл кивнул.
После ленча они расстались. Анна и Эндрю отправились домой, мальчики вернулись до конца дня в школу. Пол сказал, что отвезет мать домой.
— А ты, Майкл? У тебя ведь больше нет никаких дел?
— Если вы не возражаете, мне бы хотелось немного побыть одному. Я приеду домой попозже.
Когда они ушли, он нашел такси и попросил отвезти его на кладбище, где был похоронен отец. У него не имелось особых причин навещать могилу вскоре после похорон, кроме того, что завтра он уезжал из Оксфорда и хотел воспользоваться шансом попрощаться в одиночестве.