Занавес закрывается.
2. Возвращенная молодость
В Эрмитаже. Большая неосвещенная комната, в которой размещена коллекция покойного хозяина усадьбы: восточные изваяния, огромный позолоченный Будда, самурайские доспехи и прочее. Посередине комнаты, на столике, стеклянный куб, в котором на подставке рогатый шлем. Раскаты грома стали глуше, но по-прежнему шумит дождь, а за большими окнами то и дело, с интервалом в несколько секунд, вспыхивают яркие зарницы – они-то и позволяют разглядеть интерьер.
Скрип двери. Появляется фигура в длинном плаще с капюшоном – тот же силуэт, что зрители видели за окном гостиной. Неизвестный зажигает большой фонарь, шарит по комнате лучом, который выхватывает из темноты те или иные предметы, причем некоторые довольно зловещего вида. Наконец, луч утыкается в шлем и больше с него уже не сходит.
Неизвестный снимает стеклянный колпак, берет шлем (должно быть видно руки, но не голову: для этого фонарь ставится на стол так, чтобы шлем был в луче), снимает капюшон, осторожно надевает на себя. Потом достает из кармана что-то узкое, длинное. Разворачивает. Это веер.
Вспыхивает свет. Из-за Будды выезжает Фандорин. С двух сторон выходят Маса и Фаддей.
Фандорин (выставив вперед палец наподобие пистолета): Ни с места! Обернетесь – стреляю!
Человек в шлеме стоит спиной к Фандорину и к залу. Веер он выронил, руки поднял.
Фандорин: Маса, дзю-о тоттэ кои.
Маса подходит, обшаривает неизвестного. Достает и показывает Фандорину платок, потом какой-то футляр, потом сложенный листок.
Маса: Корэ дакэ дэс.
Фандорин: А теперь повернитесь.
Человек медленно оборачивается. Это Слюньков в рогатом шлеме. Он изумленно смотрит на выставленный палец Фандорина.
Фандорин: Ба-а, господин нотариус! Что смотрите? Да, оружия у меня нет. Ничего удивительного. Вот уж не думал, что поездка за город окажется опасной. Удивительно другое. Где ваш-то п-пистолет?
Слюньков (дрожащим голосом и тоже заи каясь): Какой п-пистолет?
Фандорин: Тот, из которого вы стреляли в мистера Диксона.
Слюньков: Я ни в кого не стрелял! Я вообще стрелять не умею!
Фандорин: Отпираться бессмысленно. Вы взяты с п-поличным. Да и капюшон я узнал.
Слюньков: Я взял этот п-плащ в п-прихожей! Во дворе такой ливень!
Фандорин: Может быть, веер вы тоже взяли в прихожей? Благодарю вас, Фаддей Поликарпович, вы превосходно сыграли свою роль. Бедный доверчивый г-господин Слюньков. Про шлем я выдумал, чтоб поймать преступника на живца. Видели бы вы себя со стороны.
Маса подает Фандорину вещи, изъятые у нотариуса. Фандорин открывает футляр, в нем очки. Листок разворачивает, читает.
Фандорин: Очень интересно. «Я, Ян Казимирович Борецкий, доверяю поверенному Степану Степановичу Слюнькову вести дело о наследстве, причитающемся мне по смерти моего отца, а в вознаграждение передаю вышеуказанному С.С.Слюнькову веер, ранее принадлежавший моему дяде Сигизмунду Иосифовичу Борецкому и отныне становящийся законной собственностью С.С.Слюнькова. Подпись: Ян Борецкий». Тут и число есть. Сегодняшнее. Какой щедрый подарок. В награду за ведение дела о наследстве отдать нотариусу все наследство ц-целиком…
Слюньков: Умоляю вас, не нужно иронии! Я вор, но не убийца. Клянусь вам! Да и вором стал только сегодня. Всю жизнь честно… тридцать лет поверенным… Бес попутал… Не погубите, господин Фандорин! Если откроется, это позор, суд, разорение! Только останется, что в петлю! У меня жена молодая! Я так ее люблю! И дети, от прежнего брака. Четверо! Бесовское наваждение! Не устоял!
Простирает к Фандорину руки.
Фандорин: Зачем вы украли веер? Захотели богатства и славы?
Слюньков: И молодости! Главное – молодости! Моей Сонечке еще нет тридцати, я стар для нее. У меня радикулит, я еле хожу, а она красива, полна сил. Ну что вы так на меня смотрите? Я ведь тоже человек, а не параграф. Мне хочется счастья… Я всегда был практиком, в облаках не витал, но как трудно, как трудно жить в мире, где не бывает чудес! Твердишь себе год за годом: нет никаких чудес, есть только завещания, векселя, выкупные обязательства. И вдруг – веер. Ведь жизнь уходит. Вы молодой, вам не понять. Однажды очнешься, а тебе пятьдесят. И думаешь: что – это все? Дальше только сахарная болезнь, поездки на воды, старость и смерть? Когда вы рассказали про Инь и Ян, у меня будто лопнуло что-то в голове… какая-то струна оборвалась. Потом вдруг молния, кромешная тьма. Клянусь, руки сами схватили веер и сунули под сюртук. Я так испугался! А когда зажегся свет, отдавать веер было уже поздно…
Фандорин: Ну да. Оставалось только под шумок подсунуть Яну Казимировичу фальшивую дарственную. Дарственная-то вам зачем?
Слюньков: Ну как же! Вы сами говорили – веер исполняет желания только законного владельца.
Фандорин: Думали бумажкой Будду обмануть? Сразу видно нотариуса. Маса, сэнсу-о. (Маса поднимает веер, протягивает.) Ну что ж, попробуйте, помашите. Слова молитвы помните?
Слюньков: Все время их твержу… Вы… вы в самом деле… позволите?
Фандорин жалостливо кивает. Они с Масой, переглянувшись, наблюдают.
Слюньков роняет веер на пол – так дрожат руки. Быстро поднимает, раскрывает.
Слюньков: Голова кружится… В глазах темно… Господи Иисусе… (Испуганно.) Нет-нет, не «Иисусе»! (Разворачивает веер сначала белой сто роной наружу.) Для мира хорошо – вот так. (Переворачивает). Для себя хорошо – вот этак. Не смотрите на меня так, я не святой, а самый обычный человек… Мир большой, если ему станет немножко хуже, он и не заметит… Хочу стать молодым, здоровым, красивым. И еще богатым. И чтоб Сонечка меня обожала! (Крестится. Поет, качая в такт веером.) «Нам-мехо рэнгэ-ке. Нам-мехо рэнгэ-ке. Нам-мехо рэнгэ-ке. Нам-мехо рэнгэ-ке.
Нам-мехо рэнгэ-ке. Нам-мехо рэнгэ-ке. Нам-мехо рэнгэ-ке. Нам-мехо рэнгэ-ке».
Пауза. Слюньков уперевшись рукой в поясницу, потягивается. Вскрикивает от боли.
Слюньков: Ничего! Ничего! Все, как было! Тот же старый хрыч…
Фандорин: Стыдно, право. Девятнадцатый век на исходе, а вы в сказки верите… Что же мне с вами делать? Ладно. (Рвет листок в клочки.) Отнесите веер наследнику. Скажите, что нашли. А от вознаграждения отказывайтесь. Наплетите что-нибудь. Да Ян Казимирович и не будет приставать с расспросами, не того сорта человек.
Слюньков (понуро): Благодарю… Вы великодушный человек. Господи, в самом деле, как стыдно…
Фандорин: Маса, каэро.
Маса укатывает Фандорина, остаются Фаддей и нотариус.
Фаддей (подбирая клочки): Ох, сударь, все зло от бабья. Что на молодой-то жениться? Седина в бороду, а бес в ребро.
Слюньков (разглядывая веер): Позор, позор… На старости лет такой срам… Воровство, подложное поручение… Погодите, погодите! Как ты думаешь, Фаддей, может, из-за этого и не вышло, а?
Фаддей: Из-за чегой-то из-за этого?
Слюньков: Да из-за того, что я нечестным образом веер присвоил, без ведома и согласия владельца. Будде это не понравилось.
Фаддей: Такое кому ж понравится.
Слюньков: Хорошо, большого чуда нельзя, но, может, получится маленькое. Если наполовину развернуть, да белой стороной стукнуть, может, хоть радикулит пройдет?
Фаддей: Навряд ли. Хотя, конечно, всяко бывает.
Слюньков (вертит веер): Черной нельзя, от этого помереть можно. Фаддей, я стукну, а?
Фаддей: Да стучите, коли вам охота, только не со всей силы. Вещь ветхая, и так вон изорвали всю, роняючи.
Нотариус полуразворачивает веер, бьет себя по шлему, потом еще и еще.
Фаддей: Ну чего?
Нотариус прислушивается к себе. Осторожно разгибается. Потом вдруг резко наклоняется вперед.
Слюньков: Что-то странное… Совсем не больно! И тело какое-то… Словно звенит. Или это в ушах, от ударов?
Сдергивает шлем. Под ним оказывается густая черная шевелюра.
Фаддей: Матушки-светы!
Слюньков: Ты что? (Хватается за голову. Вскрикивает.) Помолодел! Помолодел! Ай да веер!
Скачет по сцене, выделывая невероятные антраша. Бросается к Фаддею, обнимает, целует.
Слюньков: Фаддеюшка, милый! Есть чудеса, есть! Вот вам и сказки, господин Фандорин! На, постучи себя. Ты ведь моего старей. И здоровье, поди, неважное.
Фаддей: Какое уж ныне здоровье.
Слюньков: На! Хлопни! Тоже помолодеешь!
Фаддей (разглядывая веер): Ишь, истрепался как. И порван вот тутова… Не буду я хлопаться. Барин уж как болел, а тоже не стал. Говорит, как на роду написано, так пускай и будет… И мне тож чужого не надо. На кой мне ваша молодость, чего в ней хорошего? Всего хочется, а ничего не дают. Бабье опять же жизню портит. Нет уж, дожить и на покой… А вы, сударь, идите себе, веер я Ян Казимирычу доставлю.
Слюньков: Соня! Сонечка!
Вприпрыжку убегает. Фаддей, ворча, уходит следом.