– Не смей приказывать мне! – яростно выдохнул он мне в затылок и укусил за ухом.
Не сильно, но ощутимо, и меня опять прострелил очередной виток возбуждения. Эти его долбаные приказы! В этот раз во мне вдруг поднялась волна обреченного веселья, и я хрипло рассмеялась сквозь срывающееся дыхание.
– И что ты сделаешь, если я не послушаюсь? Не станешь меня трахать? Или опять будешь изводить ожиданием и лишать оргазма? Блин, достало это все, Рамзин. Поэтому или, черт возьми, загоняй в меня свой гребаный член, или отвали от меня и не выноси мозг.
Взбешенно рыкнув, он вцепился в мои волосы на затылке и резко дернул, поворачивая лицом к себе. Я возмущенно вскрикнула, и он воспользовался этим, вломившись своим нахальным языком мне в рот, одновременно резко вдавливаясь бедрами и врываясь в меня. Чер-р-рт! Мое тело отвыкло от него, и низ живота пронзило легкой болью от такого беспардонного вторжения. Рамзин тоже издал звук, говорящий о том, что его наслаждение балансирует на тонкой грани с мучением, вынуждая проглотить его и поглощая мой в ответ. Он бешено толкнулся раз и еще, и еще, как будто это не секс, а настоящая экзекуция, и свирепо терзал мои губы, не лаская – наказывая.
Как же я ненавижу эту незнакомую меня, что приходит в безумство от этой его агрессии, заглатывает ее жадно, как будто никогда не сможет насытиться.
Толчки обретали неистовую яростность, и я могла уже практически дотянуться до своего оргазма, увидеть его, попробовать на вкус. Дикое напряжение росло, выжигая мне нутро, и я ощущала, как Рамзин внутри меня наливался твердостью, объемом, жаром, мощной пульсацией. Он тоже приближался к финишной черте, вознося нас обоих к ней мощными размашистыми движениями.
Потом вдруг Рамзин замер, как споткнувшись, посреди очередного рывка. Прошла долгая минута, и хватка в моих волосах ослабла, а пальцы больше не вцеплялись, а гладили, будто извиняясь. И жесткий захват его рта неожиданно превратился в полноценный поцелуй, в котором не одно только голое вожделение, а пугающая меня нежность. Он оставался погруженным в меня до предела, вздрагивающим и пульсирующим, но совершенно неподвижным. Рамзин оторвался от моих губ и поцеловал скулу и висок.
– Почему, Яна? – сипло прошептал он. – Почему ты просто не можешь во мне нуждаться так же, как я? Почему все, на хрен, должно быть между нами только так?
Он совсем отпустил мои волосы и руки и обнимал меня, скользя по коже, но больше не удерживая.
Рамзин сжимал, оглаживая и снова целуя повсюду, куда добирался его жадный рот. А потом начал двигаться, медленно покидая мое лоно и практически вынимая душу из нас обоих, дразня, замирал и так же умопомрачительно неспешно возвращался. Мы дышали в унисон. Хотя не дышали – задыхались. Наши общие звуки – это уже какой-то нескончаемый гортанный стон. Мои глаза были широко распахнуты, но я теряла себя в этом скольжении, не видела ни неба, ни моря, ни себя, ни Рамзина, зависнув где-то там, где нет вокруг ничего материального, где-то между… Я так хотела уже или вверх, или вниз, это длилось слишком долго, было немыслимо вытерпеть. И я просила его, умоляла прекратить и закончить это хоть как-то, не помня даже слов, невольно вырывающихся из меня.
– Я-я-яна-а-а! – прохрипел Рамзин и сорвался, вбиваясь и ломая наконец это мучительное ожидание.
И я свалилась за край и полетела. Полетела, срывая глотку в крике. Конечно, не вверх. Всегда вниз. И больно разбилась, когда пришла в себя. Когда поняла, что мы уже стоим под струями воды в душе.
ГЛАВА 33
=
Рамзин аккуратно мыл меня, глядя сосредоточенно, будто забыл и изучал пальцами изгибы моего тела заново. Потом поднял глаза и, столкнувшись с моими, усмехнулся. В этот раз от этой его ставшей для меня такой привычной гримасы сквозило не обычной насмешливостью или самодовольством. Она была с налетом какой-то обреченности, что ли.
– Что, Яна пришла в себя и готова снова в бой? – тихо спросил он, проводя мыльными пальцами по моим ключицам.
Я моргнула, стряхивая с ресниц прозрачные капли, и промолчала. Готова ли я в бой? Хотела ли этого прямо сейчас? Просто стояла и смотрела не столько на Рамзина, а больше в себя. Не могла понять, почему при всем том, насколько он был невыносим и бесил меня, ему удавалось пробиваться настолько далеко через мою защиту? А еще и постоянно оставлять что-то там, в этой глубине, после себя. Какие-то метки, отпечатки себя, которые не исчезали и никуда не девались позже. Я не могла от них избавиться, как ни старалась, не могла игнорировать их наличие. Раньше секс для меня был чем-то сродни опустошению. В тебе копится дурная энергия, болезненное напряжение, и ты просто берешь и выпускаешь ее, чувствуя после этого пустоту, ничто. Почему же при всей требовательности Рамзина, при том, что мне казалось, что он вычерпал меня досуха, я не чувствовала этой пустоты. Может, горечь, сожаление, что все между нами так, и что я такая, какая есть, но не пустоту. Откуда это желание просто поднять сейчас свои висящие бессильными плетьми руки и обвить его шею, повисая на нем? Чтобы что? Ощутить настоящую близость после близости чисто физической? Неужели я правда могу этого хотеть? Почему рядом с ним эти приступы слабости и нужда в тепле накрывали меня все чаще? И если я сейчас на самом деле обниму его, что Рамзин сделает? Посмеется, торжествуя победу? Развернется и уйдет, безразличный? Сочтет это прелюдией к новому раунду? Или просто обнимет меня в ответ? Мы так и стояли, не размыкая взглядов, в замкнутом пространстве душевой кабинки, как два чертовых дуэлянта у последней черты, когда есть еще шанс на примирение и нужно кому-то просто протянуть руку, сказать нужное слово, прежде чем разойдемся, и кто-то кому-то вынесет мозг или прострелит сердце.