Ожидание повисло в горячем влажном воздухе душевой, оно было осязаемым, его нельзя было не замечать. Оно длилось, пока вода вдруг не стала холодной, и я с криком выскочила наружу. Рамзин спокойно вышел следом и набросил на меня большое полотенце. Я оглянулась через плечо, снова сталкиваясь с ним глазами, и поняла, что момент упущен, и мы по-прежнему противники. Две враждующие стороны, у которых просто временное перемирие. И остался так и повисшим в воздухе вопрос – а возможно ли вообще примирение сторон? Есть ли какие-нибудь долбаные условия, при которых каждый из нас получит желаемое и при этом другой сумеет сохранить себя и не будет сломлен или раздавлен. Или уж совсем утопия – возможно ли, чтобы мы вдруг стали желать одного и того же и противостояние рассеялось, как дым, превратившись в движение в одном направлении вместо противоположных.
На улице наступили сумерки, и в помещении зажегся мягкий, тусклый свет, делая его еще сюрреалистичней. Я почувствовала себя безумно усталой и просто забралась в постель и какое-то время смотрела в стеклянный потолок, стараясь не думать, что над головой тонны воды, а потом закрыла глаза. Вскоре матрас прогнулся, и Рамзин уселся рядом, опершись на спинку кровати, и, устроив ноутбук на коленях, погрузился в работу. В полной тишине я отчетливо слышала, как он с потрясающей скоростью стучит по клавиатуре. Странно, но даже слушая этот дробный стук и не разглядывая его самого, я думала о его скрытой силе и агрессии. Он даже печатал так же, как говорил и вел себя – так, что сто процентов у его адресатов и мысли не возникнет возражать или не подчиняться. Эта его обволакивающая и подавляющая энергетика пронизывала все окружающее пространство и почему-то именно сейчас в полудреме воспринималась не как ловушка, а как защита, стена от всего остального мира. С этими мыслями и звуками я и уснула.
***
Я, как бывало раньше каждый день, вернулась из школы и привычно вдохнула запахи краски, скипидара и растворителей, витающие в квартире.
– Яна, на кухне суп еще теплый. Поешь, пожалуйста, – слышу мамин голос из комнаты, отведенной под мастерскую.
Как всегда, угукаю и быстренько сооружаю себе гигантский бутерброд и давлюсь, жадно его глотая, пока мама не решила прийти и проверить. Потом бросаю сумку с учебниками на кровати у себя и проскальзываю в комнату, наполненную резкими запахами и полотнами с яркими красками. Мама стоит ко мне спиной и задумчиво смотрит на холст перед собой. Я просачиваюсь сюда совершенно неслышно, но все равно моя мама всегда знает, когда я появляюсь здесь.
Не знаю как, но она безошибочно оборачивается именно в ту сторону, где я стою, и улыбается мне… Я ощущаю, как стальные тиски сжимают мне грудь, не давая вдохнуть от этой нежной, такой всезнающей улыбки. Это так сладко, так горько. Во сне я не помню почему, но мне вдруг становится так невыносимо тоскливо.
Как будто в этот момент мама не стоит в паре метров от меня, а где-то безумно далеко, на другом краю вселенной. Я, поддавшись секундной панике, делаю несколько шагов и прижимаюсь к ее плечу лбом и обнимаю руками сжимая крепко-крепко. Мама трется об мою макушку носом, потому что у нее руки в красках. Она не спрашивает, что со мной, не смотрит удивленно. Она всегда все знает. Так и стою, прижавшись к ней, смотрю на полотно перед нами и хмурюсь, не в силах разобрать, что вижу. На первый взгляд это обнаженный по пояс мужчина, вид у него довольно устрашающий, темные глаза прожигают мрачным пламенем, впиваются в меня, требуя ответа, не являюсь ли я угрозой. Его тело бугрится напряженными мускулами, поза агрессивная, как словно он готов рвануться вперед с холста и напасть на любого, кто попадется на его пути. Но еще больше пугает то, что сквозь и без того не вызывающие умиление черты проглядывает нечто призрачно чудовищное. Так, словно нечто клыкастое, крылатое, чешуйчатое и огромное окружает этого мужчину. Нет, не окружает. Мужчина кажется находится внутри этого призрачного существа, является его центром, сердцевиной. Материальным ядром для обманчиво эфемерной мощи вокруг. По моей спине бегут мурашки, и я невольно передергиваю плечами. Мне двенадцать, и этот персонаж кажется мне по-настоящему страхолюдным.