– Что ты сделал? – сказала и испугалась своего голоса. Он был слишком громким и резал мне слух, как будто я ору в пещере, и звук возвращается ко мне, несколько раз странно искажаясь.
Новая волна еще сильнее и горячее прежней взорвалась в районе диафрагмы и полетела по каждой клетке тела, и в этот раз она прорвалась на поверхность кожи, и мягкая пижама в мгновение обратилась в жесткое рубище, терзающее чрезмерно чувствительную поверхность тела повсюду. Я охнула и зажмурила глаза в ожидании, когда меня отпустит. Но в этот раз все длилось дольше и ощущалось гораздо острее.
– Ублюдок, ты все же отравил меня, – я старалась шептать, но выходило все равно неимоверно громко. – За что, Рамзин?
Волна отступила, и я открыла глаза, но поняла, что все окружающее пространство будто смазалось, и единственное, что я могу видеть хоть немного отчетливо – это здоровенная фигура Рамзина, но при этом черт его лица я уловить не в состоянии. Они искажались, менялись, становясь все менее отчетливыми. Я начала пятиться, а может, мне так только казалось, но точно не утверждала бы, но точно хотела попытаться уйти, отодвинуться от присутствия Рамзина, потому что уверена – мне нельзя находиться сейчас с ним рядом. Почему? Это не могла вспомнить, но была точно уверена, что так нужно.
– Яна, с тобой все будет хорошо!
О-о-у, теперь у рамзинского голоса появился цвет. Темно-бордовые облака, перевитые ломанными аспидно-черными венами появились в том месте, где на его расплывшемся для меня лице должен быть рот. Они кратко повисали в пространстве, а потом растворялись, уступая место следующим.
– Яна, я не позволю ничему плохому с тобой случиться. Понимаешь меня?
Наверное, нужно было ответить на вопрос, но я слишком увлеклась рассматриванием новых облачков его слов.
– Ты больной… – наконец удалось сформировать мне два слова, и я с удивлением ахнула, потому что у моего голоса тоже, оказывается, был цвет. Он почему-то зеленый с золотистыми всполохами. Почему мой голос такого цвета? Ненавижу зеленый. Я нахмурилась и помахала, желая стереть это дурацкое облако, и, кажется, потеряла равновесие. В этот момент в мои предплечья впились какие-то раскаленные тиски, и от этого прикосновения мне стало так больно и горячо, что я заорала, выгибаясь.
И тут пришла новая волна, даже не волна, а полноценный прилив, который накрыл уже с головой и не думал никуда уходить. Я задерживала дыхание сколько могла, но вскоре сдалась и начала вдыхать, вбирая внутрь жидкую концентрированную похоть. Она стремительно наполняла мое тело до краев, она вытравляла из мозга абсолютно все мысли.
– Я не прощу тебя, – прошептала я, захлебываясь в ней и понимая, что лечу куда-то, прижатая к твердому, горячему, тому, чего мне становилось мало с каждой секундой.
– Простишь… Потом… – противная пыточная одежда исчезла, и за это я была благодарна до слез, но быстро забыла об этом, когда на меня обрушились новые чрезмерные ощущения. – Тебе просто нужно понять… Смириться… Ты принадлежишь мне… Мне одному… Навсегда.
Горячий, влажный рот прожигал мою кожу на шее, груди, терзал соски. Каждое из этих прикосновений проникало в кожу насквозь, словно пылающими иглами, которые медленно, но неотвратимо прорастали внутрь, сначала пронзая все мои внутренности, потом становясь мягкими, изгибаясь, переплетаясь, ломая и заменяя собой мои кости. Перекраивая мое тело. Оно стало гибким, податливым, как будто наполненным горячим, тягучим гелем примитивнейшего желания. Пальцы и рот Рамзина погружались, вплавлялись в меня. Но этого было совершенно недостаточно. Боль росла в моем животе, расползаясь по телу и разуму как вирус, и я уже требовала от него избавления. Лекарства, что принесет облегчение.
Рамзин шептал, что даст мне все, что я захочу, но опять лгал, потому что вторжение его плоти только взвинчивало температуру, и каждый толчок поднимал ее выше и выше. Звуки, стоны, рычание всевозможных цветов радуги свивались вокруг нас в совершенно безумный радужный кокон. Уже кипящий гель внутри меня беспрерывно расширялся, явно собираясь разорвать меня изнутри, и я орала, и проклиная Рамзина, требуя прекратить эти немыслимо сладкие страдания, и грозилась убить, если он остановится хоть на секунду.