А потом я разорвалась, лопнула, как мыльный пузырь, разнося на своем пути и разноцветный кокон, и сметая темноту остального пространства. Я ждала облегчения, ждала, как из меня вытечет это невыносимо горячее содержимое, но ничего подобного не происходило. Мне показалось, что не прошло и нескольких минут, как новая волна жара потопила меня в себе. Ощущение времени пропало, как и пространство, и способность понимать – где и в каком положении находилось сейчас мое тело. Мое ли оно вообще? Запахи, звуки, голоса – они чьи?
Особенно тот настойчивый, что твердил, как заведенный, раз за разом: «Ты моя. Ты принадлежишь мне. Никто не оторвет меня от тебя». Этот сумасшедший то рычал это, то выстанывал, то шептал едва слышно. И я знала, что именно от этого голоса сейчас зависело, чтобы напряжение внутри хоть немного отпускало, он мог это сделать, и я соглашалась на все ради этого облегчения.
Сколько все это длилось? Не знаю, для меня исчезло само понятие «сколько». Кажется, я даже спала, не знаю – несколько минут или часов. Просто неожиданно мозг стал яснее, я начала ощущать холод и судорожно потянулась к единственному источнику тепла, стуча зубами и содрогаясь всем телом.
Передо мной появилось лицо Рамзина, и я была безумно рада его видеть, потому что это первый отчетливый объект после бесконечного парения нигде. Он снова мыл меня, заставлял есть, и марево отступало все дальше. Зрение и ощущения становились все отчетливей, хотя тело было вялым, как и рассудок. Я глотала безвкусную пищу и смотрела ему в лицо неотрывно, заставляя свои глаза сфокусироваться все больше. Но все это закончилось, когда Рамзин поднес к моему рту снова бокал с вином. Я подумала, что надо вырваться, но думать и сделать – это разные вещи, и сейчас сопротивление было мне не по силам. Только посмотрела на Рамзина с упреком, потому что для ненависти не хватало сил.
– Так нужно, – ответил он на мой незаданный вопрос и вынудил открыть рот.
Я смирилась и проглотила терпкий напиток и снова погрузилась в пространство, где не было ничего материального, кроме запахов, звуков и мучительно сладких прикосновений, которые давал мне Рамзин.
Сколько раз это повторялось? Я не помню. Мой мир словно закольцевался на этом погружении в нирвану с ароматом кожи Рамзина, только его теплом и рычанием, в такт которому теперь уже вибрировала каждая клетка во мне, и стонами, что он выжимал из меня. А еще эти требования признать себя его… кем? Раз за разом он повторял их на все лады, и я соглашалась со всем, чего он требовал, и мне было безразлично, что мои собственные слова начинали выглядеть как темные нити, оплетающие меня все плотнее с каждым моим согласием. Было плевать на это. Какая сейчас разница?
Это же все нереально! Это закончится, и я стряхну их! Разве могут удержать меня тоненькие волокна, даже если их становится сотни и тысячи?
Теперь каждый раз, когда зрение возвращалось и я видела Рамзина почти отчетливо, я плакала от радости и тянулась сама его потрогать, ощутить, пока он опять не стал только призрачным ласкающим облаком. И в ответ Рамзин был со мной заботлив и необычайно нежен. Наверное. Мне так кажется. Ведь не может быть по-другому?
Это закончилось так же странно и неожиданно, как началось. В очередной раз очнувшись от холода, я не почувствовала источника живого тепла рядом. На мой мозг противно что-то давило, это причиняло мне боль. Я пыталась пробиться через мутную пелену, моргала и шарила в поисках Рамзина и испугалась, когда не нашла его. Что мне делать одной, потерянной, никчемной без него?
Я закричала, пытаясь позвать его, но вышло какое-то скрипучие карканье. Постепенно до меня дошло, что так больно давит на мозг. Это голоса. Чужие, грубые, явно мужские. Я еще не могла уловить отдельных слов, а может, просто не знала языка, на котором они говорили, но одно знала точно – они полны агрессии и угрозы. Тут я услышала, что в ответ на эту чужую угрозу Рамзин прорычал что-то так яростно, что у меня волосы на голове начали шевелиться. Я в нем сейчас очень нуждалась, должна была прикасаться к нему, чтобы прогнать холод из тела и боль из как будто переломанных костей. Адреналин щедро выплеснулся в мою кровь, и зрение хоть немного прояснилось. Я стала озираться, ища в памяти, что это за место, и мой взгляд упал на стоявшего в нескольких метрах от кровати спиной ко мне Рамзина. Я не видела еще отчетливо, но в том, что это он, ни за что не ошибусь. И его поза – это просто крайняя концентрированная форма предупреждения и откровенная готовность атаковать, если ему не внемлют. А напротив него темной массой стояло около десятка мужчин, которые пока сливались для меня в одно мрачное грозовое облако, исторгающее из себя тот самый причиняющий боль моей голове гомон. Я почти на ощупь сползла с постели, потому что хотела пойти к Рамзину, прижаться к нему и сказать, чтобы он велел убраться этим темным и шумным.