В центре легкий морозец не так чувствуется, и я на секунду даже удивляюсь, почему у меня не возникает желания сразу же натянуть поверх шапки капюшон. Ныряю на улочку, куда минуту назад залетела карета скорой помощи и останавливаюсь. На меня накатывает странное ощущение. Смотрю на свои руки. На кончиках пальцев в искусственном свете фонаря поблескивают мелкие капельки пота. На ладонь приземляется снежинка, но, только соприкоснувшись с кожей, тает. Оглядываюсь в сторону проспекта. Люди бесконечной чередой мелькают в разные стороны. Тонкий, то гот, то ли панк, высотой с десяти ступенчатую стремянку, вместе со своей, полной противоположностью ему по телосложению, толстой подружкой, идет в мою сторону, распевая во всю глотку «Это все, что останется после меня». Надо отдать должное, получается у него вполне неплохо. Проходя мимо, он, изобразив какой-то непонятный жест, посылает в мою сторону что-то вроде приветствия. Выглядит это забавно. Дойдя до припева, к его соло подключается толстуха. Ее голос совсем не соответствует внешнему виду, как происходит обычно, когда набираешь номер из объявления об оказании услуг интимного характера, и по услышанному представляешь себе принцессу лет тридцати с точеной фигуркой и выразительным личиком, а на деле получается вот что-то такое. Их дуэт звучит очень круто для уличного пения. Да что уж говорить, я бы предпочел их большинству из того, что сейчас можно услышать по радио. Пройдя еще метров двадцать, панк внезапно останавливается, берет у своей подружки бутылку, делает глоток, видимо, осушая ее, издает истошный вопль, одновременно разбивая тару об асфальт, и эмоционально заявляет, оповещая всех в радиусе сотни метров
– Я люблю тебя, крыска!
Хвостатая кидается ему в объятия, и они начинают целоваться.
Пиздец, лав стори. Парочка позабавила меня.
– Больные ублюдки! – мамаша с коляской выражает свое недовольство действиями неформалов.
Скорая, по всей видимости, упершаяся в очередную пробку, опять включает сирену, заставляя прижиматься к припаркованным тачкам встречный поток. Звук спец сигнала переключает меня в реальность с этой сценической постановки. Вижу тот самый бар. Да, именно он. Эту лестницу, ведущую в полуподвальное помещение, я ни с чем не спутаю.
В пабе гораздо больше народа, чем в тот раз. Осматриваю помещение и понимаю, что свободных столов нет совсем. У барной стойки тоже аншлаг. Приткнуться негде. Уже хочу развернуться и свалить, но вижу, как двое мужиков встают с занятого ими места и направляются к выходу. Четкий расклад. Прыгаю за освободившийся столик, отодвигая их бокалы. И когда это все успели на вино подсесть? Хрен с ним, телки. Но мужичье под полтаху возрастом. Что же за пиво в прошлый раз пили? Вижу, что из деревянной баночки торчит новенькая голубая купюра с цифрами 2000 на ней. Еще не встречал их. Вытаскиваю ее, чтобы разглядеть и слышу
– Хотите обменять ее на более крупный номинал, чтобы я порадовала себя новенькой кофточкой из Марка Спенсера?
Бля, кривовато получилось. Девочка смотрит прямо мне в глаза. В ее взоре нет ни капли злости или осуждения. Готов поставить весь сорванный сегодня куш, она даже не допустила мысли, что я, в теории, мог хотеть прибрать к рукам лавэ, оставленное посетителями. Внутри возникает ощущение теплоты. Пытаюсь вырвать свой взгляд из ловушки, устроенной ее глазами. Это получается с трудом. Но тут же меня поджидает еще один капкан. Уголки ее тоненьких губ, с аккуратно подчеркнутым природным контуром, начинают расплываться в улыбке. Происходит это настолько медленно, что я успеваю заметить, как вместе с этим движением, под ее скулами начинают раскрываться ямочки.
В детстве я часто любил спать в ванной. Да. Притаскивал старое советское кресло, туда, залезал в него, включал воду и спал. Мне казалось, будто я нахожусь не дома, а на каком-то, волшебном что ли, острове с белым песком и водопадом, шумящим неподалеку, роль которого исполнял латунный смеситель. Я уже давно не занимался подобной хуйней. Еще бы. Бабуля бы сразу дурку вызвала. Но в этот момент я ощутил нечто схожее по ощущениям чувство, которое испытывал тогда, хуеву тучу лет назад. Странное. Неописуемое ощущение умиротворенности. Я никогда не был силен в описании своих внутренних переживаний, но я знаю точно, это было одно из моих любимых чувств. Сейчас же, когда мне было далеко не семь лет, да и находился я не в ванной бабушкиной хаты, это воспоминание, пойманное при бесконтактном соприкосновении с обликом этой девочки, трансформировалось в некомфортную стыдливость. Это можно было бы сравнить с тем, будто я максимально неудачно сходил в сортир, точнее, стряхнул последние капли, и теперь на моих светлых брюках в районе ширинки красуется огромное ссаное пятно, и мне нужно каким-то образом сделать так, чтобы это осталось не замечено окружающими.