— Всеволод Сергеевич, ну что вы разволновались? Вы — талант, вы — технический ум, ваше дело — изобретать, а внешнюю политику оставьте мне. Такие люди, как вы, на все смотрят идеалистически, попросту говоря — наивно. А жизнь сложнее и грубее, мерзавцев побольше, чем идейных. Каждый рвет себе. Вы вот откровенничаете с профессорами — то не решено, это не получается. А вы знаете, что Граб уже внес в комиссию свое предложение — вариант вашего метода? Что Вадецкий вместе с Колокольниковым тишком разрабатывают свой проект и тянут Олесова в соавторы?
Катенин заволновался. И Граб, и Вадецкий — знающие, опытные люди, у них превосходные помощники, отлично оборудованные лаборатории, широкие возможности… Пока он тут кустарничает с несколькими молодыми инженерами, не имея ни лаборатории, ни свободных денег, пока он наивно доверяется экспертам-консультантам… они мотают на ус недостатки его проекта и полным ходом разрабатывают лучшие варианты?!
— А вы… Константин Павлович, вы видели их предложения?
Алымов встал и покровительственно потрепал Катенина по плечу.
— Доверьтесь мне, Всеволод Сергеевич. Я за вас — и не позволю ущемить ваши интересы. Ни Олесов, ни Стадник не смогут нам пакостить — это уж будьте уверены.
Он налил себе еще чаю и, стоя, жадно выпил. Глаза его лихорадочно сверкали из-под набрякших век.
Катенин сидел ссутулившись. Снаружи доносились оживленные голоса — монтажники с Федей Голь влюбленно ходили вокруг компрессора и обсуждали, как лучше организовать монтаж и наладку. Повизгивал пневматический молот — в шахте дошли до твердых пород и начали дробить их. Жужжал сварочный аппарат — сваривают швы на газоотводящей трубе. Девушка-маляр выкрикивала частушку:
Шла обычная трудовая, милая сердцу жизнь. Где-то там работает и Ваня Сидорчук, первым спросивший: «А что у нас делается по той статье Ленина?» — Ваня Сидорчук, для которого удача подземной газификации будет огромной, быть может, самой большой в его жизни радостью.
«А для меня? — спросил себя Катенин. — Для меня тоже! Ведь не для почестей, не для денег, не для личного благополучия я все затеял. Я не хочу „рвать себе“. Если Вадецкому или Грабу удастся найти какие-то лучшие решения, я охотно поделюсь с ними всем, что удача может принести. Поделюсь?.. А если они хотят не какой-то доли, а всего? Отстранить меня и добиться самим? „Вам это не нужно? Врете, нужно“. Я верил Олесову, а он связывается с Вадецким против меня? Я поверил Стаднику, а он ловко саботирует?.. Да может ли это быть?!
Рядом стоит и жадно пьет четвертую чашку чая мой главный помощник и руководитель — Алымов. Действительно ли он знает о людях что-то такое, чего не вижу я? Что-то более низменное и глубинное, руководящее их поступками?.. А я — интеллигент-идеалист?.. „Ты старомоден, папунька, этакий наивный чеховский интеллигент…“»
— Ну что, никак не переварите новости? — грубовато-ласково спросил Алымов и закурил. Курил он так же, как пил чай, — жадно.
— Неприятно все это.
А надо ли все это «переваривать»? Зачем вникать во всякую ерунду — кто приемный отец Стадника, и с кем якшается Олесов, и кого там нужно снимать, и кто хочет что-то «рвать себе»?! Алымов говорит — я за вас, доверьтесь мне. Ну и пусть он делает все, что нужно. А я буду работать. Работать! И не буду путаться в побочные дела. Видимо, жизнь действительно сложней и грубей. Это понимает даже моя дочь. Каждый тянет в свою сторону. Добивается своего. А чего добивается Алымов? Он поверил в меня? Добивается моего успеха? Ну и хорошо!
— Константин Павлович, вы сказали — довериться вам. Вот я и хочу… Хочу думать только об опытной станции, готовить проведение опыта, решать технические вопросы…
— И правильно! — поддержал Алымов. — Валяйте жмите!
Чтобы переменить разговор, Катенин рассказал о Ване Сидорчуке. Может ли быть, что Алымов не почувствует того же, что почувствовал и Федя Голь, и сам Катенин?
Алымов почувствовал. Опять засверкали его маленькие глазки под тяжелыми веками.
— Замечательно! Сейчас же позову его!
— В конце концов, это — главное! — с надеждой сказал Катенин. — Есть же и такие — чистые, убежденные люди?..
— Ну конечно! — Алымов наклонился и прикурил от докуренной папиросы новую. — Конечно, милый вы мои интеллигент! Есть народ — чудесный, самоотверженный. А накипь — накипь мы сметем.
Он походил по тесной комнатке — длинная фигура смешно моталась взад и вперед. Похоже было, что энергия распирает его и не находит выхода.