Ответил Трунин:
— Может быть, но чертовски хочется сделать!
Александров начал убежденно доказывать преимущества нового метода. Палька плохо понимал его, потому что совсем не знал существующих методов производства алюминия, а все трое говорили на специальном языке, с лету понимая друг друга.
— ОРАТ, так мы его назвали, — сказал Трунин. — Отступать поздно. ОРАТ — Олег Русаковский, Александров, Трунин. Без вас невозможно.
Татьяна Николаевна появилась в дверях, подошла, встала за спиною мужа. Пестрый шарф мирно покоился на ее плечах.
— Согласитесь, Олег Владимирович, — сказал Илька и взял профессора за локоть. — Это же очень красиво не только с технической, но и с научной точки зрения. И очень нужно!
— Это намного увеличит и упростит производство алюминия, — добавил Трунин.
Татьяна Николаевна положила ладони на плечи мужа.
— Согласись, Олешек!
Русаковский быстро обернулся к ней:
— Почему? Тут пока одна голая идея! Разработать такую штуку не просто, внедрить — еще сложней. Потребуется переоборудование только что построенных заводов. Кто на это пойдет?
— Если вы хорошо придумали, — может, пойдут?
Глядя перед собою мимо Пальки, она мечтательно улыбалась. Что ей грезилось? Успех? Слава? Деньги?
— Я соскучилась без донецкого сарая, — сказала она и над головою мужа улыбнулась Пальке, — я хочу, чтобы в доме что-то взрывалось и трещало, чтобы спорили до хрипоты ночи напролет. Я буду помогать вам.
Русаковский потянул к себе и поцеловал ее пальцы. Александров и Трунин глядели на нее с обожанием.
Палька повернулся на каблуках и ушел в коридор, где было прохладно и грустно. В ушах звучало: «Я соскучилась… я соскучилась…» Он не мог болтаться среди всех этих людей, притворяясь веселым, и улыбаться ее мужу… Уйти? Вызвать ее и удрать с нею на улицу? Убежать, не прощаясь, а завтра позвонить ей?..
— Вы хотите пить, бедняжка?
Она взяла его за руку и повела в глубь коридора. Они оказались в пустой кухне. Она зачем-то достала из холодного шкафа бутылку воды, открыла ее и налила стакан. Он покорно выпил. Она стояла, чуть улыбаясь. Он обнял ее и поцеловал. Она провела ладонью по его щеке и хотела уйти, но он дернул ее к себе и поцеловал снова.
— Я должен с вами встретиться, — говорил он, с отчаянием ощущая, что она отталкивает его. — Я не могу так. Не могу! Вы должны…
Она толкнула его сильнее и освободилась.
— Ну-ну, будьте умницей!
— Не хочу быть умницей!
Она засмеялась. И смотрела на него в упор, только не понять было, что они хотят внушить, эти глаза.
— Скажите мне прямо: да или нет, — настаивал он, стараясь притянуть ее к себе, — да или нет?!
Она отвела его руки решительным движением. Ее брови надменно взлетели.
— Ну какое «да или нет»? — с досадой сказала она и оглянулась, прислушиваясь к доносящемуся из комнат шуму голосов. — Что вы вообразили? Я позвала вас, потому что думала… — Она сделала шаг к двери и снова посмотрела этим своим непонятным, внушающим взглядом. — Мне казалось, вы должны… должны сами понимать… Иду-у! — певуче крикнула она, хотя ее никто не звал, и выскользнула из кухни.
Когда он, опомнившись, заглянул из коридора в комнату, там играл патефон, мужчины стояли широким кругом, а Татьяна Николаевна вальсировала со всеми по очереди.
Ослепнув от ненависти и обиды, Палька долго искал на вешалке свое пальто и шапку. На помощь пришел Русаковский.
— Куда вы в такой час? Трамваи уже не ходят.
Он смотрел понимающе и чуть насмешливо. Палька пробормотал что-то нелепое про срочную работу и, еле простившись, выскочил за дверь.
— Никогда больше! Никогда! К черту! — выкрикивал он, стремительно шагая по пустынному темному шоссе. Его бесила мысль, что она даже не заметила его ухода, что все это сборище поклонников посмеивается над ним… И поделом! Куда полез и зачем? Чего он ждал от этой легкомысленной, лживой женщины?!
Унижался, просил, удерживал… К черту! Игорь никогда не позволил бы себе так размякнуть. Он говорит с женщинами властно и безразлично. Нужно быть таким, как Игорь. Таким, как Игорь…
Но он не умел быть таким, как Игорь.
Сквозь горечь и стыд в нем и сейчас еще дрожала нежность. Он и сейчас слышал ее певучий голос: «Я соскучилась…»
Он очутился на каком-то мосту и увидел внизу и сбоку ободранные остовы машин, тяжелые мотки ржаной проволоки и сквозные насыпи металлической стружки, поблескивающей в неярком свете уличных фонарей.