— А ты не верил, когда других касалось? — со злостью перебил Василь Васильич, и вся сдержанность интеллигента покинула его. — В лучшем случае утешались: лес рубят — щепки летят. Так вот, мы и есть те щепки — груда щепок на свалке!
— Тишш-ше ты…
— Плевать.
— А как дела пошли! — вдруг тихо заговорил Мятлев. — Год от году лучше! Начинали — ведь не умели ничего. Посадили меня красным директором, я ж бухгалтера как огня боялся, инженер заговорит со мной о технике — холодею. А научились хозяйствовать! Разобрались во всем и так разворачиваться начали! Взять мой завод. Два новых корпуса начал строить. Автоматику… Дворец культуры заложил. На этот год план — почти вдвое…
Он протяжно вздохнул, зашептал с тоской:
— Поверите, братцы, тоскую о нем, как о человеке. Ночью снится и снится. И все тот же сон. Будто иду по заводу с какой-то авторитетной комиссией и выкладываю свои самые заветные планы, о которых пока и не заикался. А они все записывают и говорят: обязательно, немедленно, завтра же подайте докладную — утвердим. А я радуюсь, и удивляюсь, и где-то в глубине сознания понимаю, что это — сон, а хватаюсь за него, чтоб не проснуться.
Слышно было, как он заглатывает слезы.
— Напортачат там без меня!
— Психуешь, дорогой, — сжав его плечо, сказал Чубак. — Какие ж мы с тобой работники, если без нас все развалится? Вот пришел на мое место Тетерин. Знаю я его. Сам и посылал на парткурсы при ЦК. Дельный парень.
Он говорил спокойно, рассудительно. А боль резанула по сердцу: на черта мне, что он — дельный! Люди избрали меня, сотни дел начаты мною, «наш Чубак» — так они меня называли, они любили меня — и я их любил и растил, они мне нужны — и я им нужен, нужен!
Он подавил готовый сорваться крик и с силой сказал:
— Народ могуч. Так могуч, что и это выдюжит. Мы же с тобой такие пласты подняли! Сотни тысяч воспитали. Вспомни, вспомни, каких людей мы год за годом в партию принимали. Ленинский призыв, ударники, стахановцы, интеллигенция из рабочих и крестьян, плоть от плоти… Неужто ж они не сумеют!
— Есть такая воинская команда, — вставил Суровцев, — сомкнуть ряды!
— Сомкнут! — прошептал Гаевой и заплакал. — Сомкнут! А нас и не вспомнят…
— Врешь! И в делах, и в людях — наше есть. Имена сотрутся, а за каждым осталось сделанное.
— А мы тут пока — сдохнем?
На это нечего было ответить. Но Суровцев сказал с присущей ему аскетической отрешенностью:
— Мы — это только мы. А вот сколько еще передышка продлится? Ведь войной уже пахнет…
Глубокое молчание сковало всех. Привычная опасность, которую они ощущали то сильнее, то слабее всю свою сознательную жизнь, эта опасность встала перед ними — близкая, грозная, они увидели ее предательское начало. Дети своего века, сызмала бойцы революционного фронта, они привыкли к мысли о том, что капитализм не уйдет без боя с исторической арены, что он может снова попробовать сокрушить первую страну социализма. Каждый на своем посту, они хранили боевую готовность, точно зная, что и как делать, если грянет час, — а потому и не подпускали к сердцу страха. Теперь, отринутые от своей партии и своего народа, сорванные с боевых постов, они почувствовали свое горькое бессилие и ужаснулись.
Мятлев пролепетал совсем по-детски:
— Что ж, нас и воевать не пустят?
— Мы же «враги», «опасные элементы», — с издевкой напомнил Гаевой.
Его остановил холодный голос Суровцева:
— А ты не злись. Может, это и пытаются сделать — смять нас, превратить в озлобленное ничтожество, в требуху, уже ни на что не годную.
— Что?! — вскрикнул Чубак, подскакивая.
— Тишш-ше…
Гаевой приподнялся и сказал с неожиданной у него силой:
— В требуху?! А вот не будет этого! Почувствую, что сволочью становлюсь, — сам себя!
Он сдавил себе горло, потом провел ладонями по лицу, словно смывая воображаемую грязь.
— Когда начнешь становиться сволочью, поздно будет, — прозвучал иронический голос Стадника.
И тотчас откликнулся Суровцев:
— С партбилетом быть коммунистом легче, а ты вот теперь сумей остаться им.
Прошло много времени, прежде чем раздался внятный шепот Чубака:
— Верить нужно, товарищи. Верить в партию. В народ. Остальное от нас пока не зависит. А вот кем мы выйдем отсюда — отщепенцами, моральными уродами или большевиками? Это зависит от нас. Это теперь — наша партийная работа.