Арон расхохотался — вот так штука! Никакого «зама», твоя Люда выскочила замуж, пока ты тут изобретаешь! И она права, твоя девочка! Раз полюбила — отчего не выйти?
Замуж? Люда? Это дурацкое «зама»…
— Может, замуж за зама? У тебя заместитель молодой? Да не расстраивайся, чудак, все девушки выходят замуж, это же естественно!
Нет, это было не естественно, а чудовищно! Люда, хрупкая девочка, со слабыми легкими, — замуж? Ни с того ни с сего, в отсутствие отца, не подождав, не посоветовавшись, стала женой… кого?! Какого-то чужого, грубого мужлана!.. Да, грубого и нечестного! Чем иначе объяснить такую неприличную поспешность и вопиющее неуважение к отцу. И эти слова «очень растроено», что означает — Катя очень расстроена… Еще бы!
Арон достал билет на самолет. Проводил на аэродром. Успокаивал. Убеждал поскорее дорабатывать проект…
— Я так и не был в комиссии, — вспомнил Катенин.
— Я им говорил о тебе. Они ждут. Почва взрыхлена и удобрена, остается бросить семя.
И об этом Арон подумал!
Шагая по краю летного поля в ожидании посадки, оба чувствовали, что сдружились сильнее, чем в юности, что расставаться жаль. И что проект подземной газификации стал их общим делом, общей гордостью.
— Арон! Еще раз прошу: давай вместе. Ты так много помог мне. Почему ты не хочешь?
Арон лучезарно улыбнулся и подмигнул:
— А члена комиссии ты не учитываешь? Куда выгоднее иметь не соавтора, а друга в комиссии! Как говорится, блат!
Катенин уже не раз с удовольствием думал о том, что Арон будет участвовать в обсуждении проекта. Но тем более невозможными были слова Арона. Арон и — блат!
— Ты не доверял мне в юности, я не обижаюсь, я тогда и не заслуживал… Но теперь… в вопросах техники…
Хриплое радио объявило о посадке на Харьков.
— Не чуди, Сева, — с особой ласковостью сказал Арон. — Я не только верю в тебя, я… в общем, я желаю тебе огромного успеха, славы, широченного поля деятельности… ну, и приличного зятя, тестя или как он там называется! — шутливо добавил он. — Кончай проект. И пиши! Обязательно пиши, как и что!
Он постоял на поле, пока не скрылись в утренней дымке поблескивающие крылья самолета, уносившего сына профессора Катенина. Не доверяю? Чудак! Не объяснять же ему, что сам он тут ни при чем, что есть такие вещи, как благодарность и возврат долгов… Только бы ему удалось!
А Катенин глядел в окно самолета. Небо было широченное, удивительно легкое, поля внизу — чисто изумрудного цвета, поезд, пробегавший внизу, был похож на детский заводной, а дым из трубы паровоза, казалось, не поднимался вверх, а расстилался по земле вместе с летучей тенью от самолета. Как прекрасно было бы это утро, весь этот мир с его трудом и надеждами, если бы не Люда. «Вышла зама…» Боже мой, только бы это оказалось ошибкой!
Когда он вихрем пронесся по лестнице и поднял трезвон у двери своей квартиры, открыла Екатерина Павловна.
— Сева! — вскрикнула она, обнимая его, и заплакала. Но он отлично видел, что она уже не расстроена, что она особенно тщательно одета и причесана, даже серьги надела.
— Ну? — спросил он, скидывая пальто прямо на пол.
— Вот тебе и ну! — сказала она виновато и весело. — Такая уж наша судьба. Узнавать последними. Вышла замуж.
— Да за кого? — с отчаянием выкрикнул он.
— Господи, разве я не написала? Да за своего майора… за Анатолия Викторовича… Неужели я не написала? Но он очень милый и очень любит ее, и, знаешь, в конце концов, может, оно и к лучшему…
— Я вижу, ты тоже влюблена в него, — раздраженно прервал Катенин. — С ума посходили!
— Т-с-с… она дома.
— Ну и что? Радоваться прикажешь? Поздравлять? Хвалить?
— Сева, умоляю тебя… Конечно, это вышло так скоропалительно…
— Ты объясни, почему пришлось так неприлично торопиться?
— Боже мой, Сева… Ну, влюблены, ну, решили… теперь все проще, чем в наше время. Он приехал из лагерей, встретились… Разлука многое проверяет… Я тебя уверяю, он такой милый и порядочный…
— Это я уже слышал. Где Людмила?
— Спит.
— В полдень — спит? А этот ее… супруг?
— Он уехал на службу… Сева, умоляю тебя!
Оттолкнув жену, он, не стучась, вошел в комнату дочери. Люда лежала в постели, но совсем не спала — видимо, услыхала голос отца.
— Папка! — восторженно проворковала она. — Папка приехал!
И, закрыв голову руками, со смехом сказала:
— Если сердишься, бей! Я приготовилась к хорошей трепке!
Обняв отца за шею, она целовала его, дурачилась, охала, снова целовала и между поцелуями и смехом говорила: