Он помчался в гостиницу выяснять. Так он себя убеждал, втайне надеясь, что удастся провести у нее вечер. Муж в Ростове. Она скажет: «Мужа нет, поскучаем вместе…»
Дверь приоткрыла Галя.
— Мама устала и легла спать, — злорадно сообщила она. — Велела не будить. Только если папа позвонит, тогда разбудить.
Палька ушел спотыкаясь — он всегда терялся перед неприкрытой ненавистью этой скуластой девчонки.
Рабочее настроение было вконец испорчено. Но он не любил поддаваться дурному настроению и упорно возвращал себя к невеселым утренним выводам: все, что намечено до сих пор, решения не дает. Метод копирования машины порочен.
Зря ли потрачено время?
Нет, не зря.
Отрицание одних методов — это уже шаг вперед, к открытию нового метода. Отрицание привычного толкает в неведомое.
Неведомое представало черной толщей угля и серебристыми баллонами газа, черт знает каким способом извлеченного из глубин земли. Где-то посередине, между толщей угля и баллонами, маячило решение…
В таком настроении он и примчался к Саше Мордвинову, узнав, что Саша его разыскивает. В таком настроении он просидел потом добрую половину ночи в лаборатории. Единственным итогом ночного бдения был подробный и придирчивый анализ всего отвергнутого — «что отвергаю и почему». Если бы не сумятица чувств, вызванная разговором с Сашей о Татьяне Николаевне, он был бы совсем счастлив этим итогом. В любви такой ясности не было. И он понимал: ясность для него гибельна, лучше оставить все так, как есть…
Проспав до полудня, он снова поехал в гостиницу.
Татьяна Николаевна взволнованно ходила взад-вперед по комнате и сразу, не здороваясь, сообщила, что пропала Галя. Ускользнула чуть свет (швейцар говорит, еще восьми не было) и до сих пор не вернулась.
— Прибежит, — сказал Палька, — проголодается и прибежит.
— Сама знаю, что волноваться нечего, — согласилась Татьяна Николаевна. — Но куда она помчалась, дрянная девчонка?
Он заговорил о вчерашних впечатлениях. Ненаглядная была невнимательна, поглядывала то на часы, то в окно. Затем она перестала скрывать волнение и перестала заботиться о том, как выглядит, — лицо ее стало простым, милым, беспомощно-растерянным.
— Ну, вот что, — сказал Палька, смело обнимая Татьяну Николаевну и отрывая ее от окна. — Нечего терзаться! Пошли искать!
— Куда? — воскликнула она с отчаянием.
— Я знаю куда.
Пока они ехали трамваем, Палька загадочно отнекивался от ее расспросов. Ему хотелось сказать, что эта противная девчонка вечно болтается с мальчишками и мало похожа на девочку из хорошего дома. Но он промолчал: пусть ломает голову, как и почему Палька сумел найти ее сокровище.
Они долго бродили по степи. Пальке нравилось слушать, как Татьяна Николаевна выкликает дочку — звучным голосом, на все лады. Галя не откликалась, но возле Дубовой балки началось движение: маленькие фигурки перебегали с места на место и приподнимались над травою, разглядывая, кто тут бродит и аукает.
Галя появилась неожиданно и совсем рядом. Она ползла к ним по траве, толкая перед собой колючий шар перекати-поля. Голубая лента, которой полагалось красоваться на ее голове изящным бантом, была грубо повязана через лоб, удерживая торчащие во все стороны ветки. Такие же ветки были запиханы под лямки платья и за поясок, скрутившийся жгутом.
— Ну чего? Чего? — с досадой прошипела Галя, прижимаясь к траве, чтобы ее не заметили от балки.
Татьяна Николаевна несколько минут разглядывала дочь и вдруг расхохоталась обрадованно и звонко, повалилась на траву рядом с Галей.
— Ты мне всю разведку испортишь! — сердитым шепотом сказала Галя. — Вон они там, у балки. А наши кольцом охватывают. Видишь, перекати-полей сколько? Это наши.
— Я ж волновалась, дурешка! Не могла предупредить с вечера! И ты же голодная!
— Ничего я не голодная, у Кузьки хлеба краюха, мы поели. И ты уходи, ведь все испортишь!
— Знаешь что? — воскликнула Татьяна Николаевна. — Ты лежи, а мы пойдем к балке, как будто тебя ищем, и поглядим, сколько там народу, а на обратном пути тебе скажем. А?
Галя вспыхнула от удовольствия. Потом нахмурилась и исподлобья оглядела неприятного человека, который стоял и глазел на них.
— Нет. Это нечестно. Я сама.
— Чтобы через час ты была дома!
— Через два. Мамочка, через два!