Матвей Денисович тяжело побежал навстречу.
Грузовик остановился.
В фургоне азартно заканчивали песню:
Первым соскочил Липатов и заспешил к Аннушке. За ним выпрыгнул Никита, через головы встречающих сразу приметил неподвижную фигуру под брилем — и перестал петь. Палька гаркнул над его ухом:
И спросил, подмигивая:
— Она, что ли?
Никита не ответил. Всю дорогу посмеивался шуточкам насчет предстоящего свидания, а тут оробел. Не побежал к кургану, протянул руку Катерине:
— Вылезай, не бойся, я приму.
Игорь подходил не спеша, приглядываясь, что за компания приехала. Никита… стесняется, чудак! Какая-то женщина. Палька Светов. А вот и красоточка. Хороши ножки, ничего не скажешь!
Он ускорил шаг и вдруг остановился, густо покраснев.
Перед ним, отряхивая пыль с жакета, стояла Катерина.
Черные косы по-новому закручены вокруг головы — высоко поднятым венцом, отчего вид у нее еще более величавый. Статная, с пышной грудью и боками, с твердо поставленными ногами. Ни в позе, ни в движениях — никакого кокетства: смотри, если хочешь, я сама по себе. Еще похорошела и опять неузнаваемо изменилась.
Игорь не нашел слов, чтобы приветствовать ее. Молча поздоровался с нею и с другими, молча пошел рядом с Катериной…
Никита отстал. Когда Катерина оглянулась, он уже сидел на кургане, но не возле девушки, а на почтительном расстоянии. На губах Катерины промелькнула улыбка — и тотчас отразилась на лице Игоря.
— Любовь, — сказал он.
Она впервые взглянула на него с живым интересом, но интерес относился не к нему, а к той парочке.
— Девушка — хорошая?
Игорь ответил словами, которые удивили его самого:
— Если любовь настоящая — значит, и человек хорош.
— Я хочу познакомиться с нею.
После этих слов Игорь настойчиво звал Лелю с Никитой ужинать, но они смутились и убежали в столовую, где скоро началось веселье. Из палатки начальника было слышно, как хохочет молодежь, а потом донеслась песня — девичий голос выпевал слова задорные, смешные, но звучало в этом голосе ликование.
— Лелька поет, — сказал Игорь.
Катерина рассеянно прислушалась. Она ела мало, смеялась редко, думала о чем-то своем. За столом господствовали Матвей Денисович и профессор, они спешили наговориться после долгой разлуки.
Русаковская держалась сдержанно. Нетрудно было заметить, что Палька Светов совершенно присох к ней, но теперь это только обрадовало Игоря. С помощью Пальки он уговорил обеих женщин поехать после ужина купаться.
— И мы! И мы! — закричали дети.
Это решило вопрос о профессоре и Матвее Денисовиче — для них мест в машине не хватило.
Выводя рыдван, Игорь думал о том, что посадит Катерину рядом с собой, — и злился на себя и на нее. Наваждение какое-то! И что мне она? Зачем? Шахтерская мадонна!
Как нарочно, в небо выползла чуть скошенная, рыжеватая луна, и сразу все стало прекрасным — и палатки лагеря, и неоглядная степь, и уходящая вдаль дорога, еле заметная среди степной глади.
Катерина сидела рядом с Игорем. Широко раскрытые глаза, плотно сжатые губы. Не заговори с нею — сама и не подумает.
— Какое у вас лицо, такими, как вы, пишут мадонн, — сказал Игорь и про себя усмехнулся — она, должно быть, и не знает, что такое мадонна. Как она поведет себя — притворится, что поняла? Или промолчит?
— А я никогда не видела мадонн, — просто сказала Катерина. — Я ведь поселковая, шахтерка. Какие они — мадонны?
— Красивые и строгие. Как-никак божья матерь.
— Лестно, — усмехнулась Катерина. — Шахтерская мадонна!
Игоря бросило в краску.
За их спинами, уместившись вдвоем у косого оконца, Галя и Кузька пытались разглядеть, где они едут, и принимали колодезные журавли дальнего села за буровые вышки. Притиснутые друг к другу в тесноте и полумраке, Палька и Татьяна Николаевна без умолку болтали между собой и с детьми, пока их руки разговаривали по-своему — Палька находил и сжимал руку ненаглядной, рука то решительно отталкивала его, то покорно замирала, то шутливо выскальзывала из его пальцев и тут же снова попадала в плен…
Над запрудой разлив воды чуть покачивался, серебристыми змейками обозначая несильное течение. Темные деревья подступали вплотную к воде, только на изгибе реки образовалась неширокая отмель. От этого естественного пляжа наискось тянулась по воде лунная дорожка, дробясь в беспокойном водяном гребне, перебегающем через верх плотины.