Посреди стола стояла керосиновая лампа, отбрасывавшая мерцающий свет, отчего небольшая комната казалась еще меньше. Окна были занавешены тяжелыми муслиновыми занавесками, чтобы случайный луч света, проникнув сквозь щель, не спугнул духов. Пожалуй, это было лишней перестраховкой: окно выходило в темный переулок, куда не проникал свет уличных фонарей, а зимние облака надежно прятали луну. Кроме лампы на столе была еще шляпная коробка со всякими вещицами: там было кольцо из плотной резины, гавайская гитара, короткая палочка, кукольная головка — все предметы были выкрашены святящейся краской, чтобы их можно было различить в темноте. Мина предложила нам осмотреть свой инвентарь, а пока мы этим занимались, Кроули отошли в угол, где стоял граммофон, и открыли крышку. Это был дорогой аппарат в корпусе из полированного вишневого дерева. Краем глаза я наблюдал за тем, как Артур Кроули заменил старую стальную иглу на новую, затем вынул пластинку из конверта и, держа за края, проверил, нет ли на ней пыли. Он проделал это с такой тщательностью, что мне вдруг показалось, будто я смотрю представление, основанное на строгом ритуале, подобно японской чайной церемонии.
В конце концов Кроули обернулся к жене и спросил:
— Ты готова, дорогая?
— Да, — произнесла Мина задумчиво и пригласила нас занять места за столом. Не без тайного тщеславия я обнаружил, что супруги решили посадить меня между ними. Когда все расселись, Кроули открыл свой черный чемоданчик и приготовил инъекцию для жены.
— Что за лекарство вы ей вводите? — поинтересовался я.
— Оно называется «Чуткий сон». Это инъекция, которую применяют для обезболивания родов, — объяснил Кроули, одной рукой держа руку жены, а другой нащупывая вену. Веки женщины дрогнули, когда она почувствовала укол иглы, но я затруднился бы сказать — от боли или облегчения. — Это смесь экстракта белены, так называемого скополамина, и…
— Морфия! — подсказал неожиданно Фокс, мы все посмотрели на него, и он пояснил: — Моей жене делали подобный укол, когда она рожала нашу младшую дочь. Она по сей день утверждает, что ничегошеньки не помнит.
— Верно, — подтвердил Кроули, извлек иглу и убрал шприц в чемоданчик. Он помассировал руку жены, чтобы лекарство побыстрее всосалось в кровь, движения его были одновременно и нежными, и профессиональными. — К сожалению, это средство нынче не в моде. Я ввожу его Мине в минимальной дозе перед сеансами, чтобы уменьшить ее страдания.
— А что, ей приходится испытывать страдания? — спросил я.
— Лишь иногда, — ответил он, но не стал ничего пояснять.
Убедившись, что лекарство начало действовать, Кроули поднялся, чтобы завести граммофон, а потом, прежде чем заиграла пластинка, поспешил вернуться в наш круг.
Мы услышали начальные такты «Да! У нас нет бананов!» — глупенькой песенки, которую частенько исполняют на танцульках. Не иначе ее сочинили специально, чтобы действовать мне на нервы. Очевидно, Кроули заметил мое недовольство, потому что, наклонившись к моему уху, прошептал:
— Мы пытались подобрать более задушевные мелодии, но эта песенка лучше всего влияет на спиритические способности Мины.
— Ш-ш-ш, — неосознанно пробормотала его жена. Глаза ее были теперь закрыты, очевидно, она погружалась в состояние легкого транса.
Внезапно я почувствовал, что словно выхожу из своего тела, и все происходившее предстало мне столь же ясно, словно на диораме в музее естественной истории: Мина слегка раскачивалась на стуле, пять взрослых мужчин сидели, держась за руки, а граммофон наяривал пошлую песенку — трудно представить более абсурдную картину. Я почувствовал, как лицо мое заливает краска стыда, мне было неловко за моих хозяев и за готовое верить любым россказням человечество.
Но, оглядев собравшихся за столом, я понял, что никто из них не разделяет моих чувств. Все внимательно следили за Миной Кроули, лица экспертов были серьезны, как у людей, собравшихся в анатомическом театре. Когда песенка закончилась, в комнате воцарилась абсолютная тишина, так что было слышно дыхание Мины. Она перестала раскачиваться и, похоже, достигла внутренней сосредоточенности.
Кроули выпустил мою руку и потушил лампу. Комната погрузилась в темноту. Я вдруг почувствовал головокружение, которое продолжалось до тех пор, пока я не привык к темноте. Я закрывал и открывал глаза, пытаясь уловить малейшие различия в двух видах темноты. Я заметил, что, когда не работает зрение, обостряются все другие органы чувств. Я слышал бурчание у кого-то в животе, чувствовал запах набриллиантининых волос Кроули, ощущал, как воздух в комнате становится все более спертым.