– Зачем я ему?
– Благословен избранный тобой, богиня.
Я смутилась.
– Какая я тебе богиня? У тебя бред уже...
Как бы его снять? Я подпрыгнула. Ох, дотягивалась только до его колен. Дотронулась, успокаивающе погладила, и Арамор застонал в ответ. Бедняга!..
Я поняла, что не смогу уйти и вот так его бросить. Отметила боковым зрением, что у дворцового крыльца стоит Роменор со свитой и с любопытством за нами наблюдает. Из дверей и окон один за другим высовывались ольши. Назревал какой-то некрасивый скандал, а мне очень не хотелось быть в его эпицентре.
– Погоди, я сейчас.
Я вернулась к дворцу и, набравшись храбрости, попросила:
– Освободи его, Роменор. Он ни в чём не виноват. Я ведь видела, он пытался предупредить тебя вчера. Он никого не предавал.
Роменор поморщился, оперевшись о перила широкого крыльца и щелчком сбил с плеча осенний лист.
– Так я его и не казнил. Да и висит он меньше суток, пустячное время.
– Освободи его, пожалуйста. Ты ведь ведёшь себя, как киношный злодей, только они своих верных людей мучают. Если так с подданными обращаться, кто на тебя работать будет?
Роменор пристально посмотрел на меня, и на мгновение меня бросило в пот.
– Что ж, Инанна, будь по-твоему. Раз ты так этого хочешь...
Когда Арамора сняли с дерева и разбили кандалы, я осторожно подошла к Роменору. Тот после моих слов о подданных лицом потемнел, и я опасалась, что грубо в дела незнакомого государства вмешалась.
– Спасибо, Роме... Э-э-э, государь.
Тот аж зубами скрипнул и я попятилась. Подумала: а мог и условие поставить: мол, освобожусь, но ты остаёшься. И что бы я тогда делала? Ушла бы. И Арамор бы висел и мучился. А так царь фактически мой каприз исполнил и взамен ничего не попросил. Благородно, ничего не скажешь.
– Спасибо, – стонал сквозь зубы Арамор, пытаясь сесть. – Спасибо тебе вечное, Инанна. Клянусь служить тебе всегда верой и правдой. Даю жизнь мою, о богиня. Клянусь помнить твоё прикосновение до смерти...
Вот, знаете, есть синдром самозванца, когда чувствуешь, что ты не тот, кем тебя все вокруг считают? В тот момент этот синдром накрыл меня с головой, я уже и не рада была, что спасла. Вот далось ему это прикосновение!
Развернулась и быстро зашагала по дорожке вдоль реки, пытаясь унять взбесившийся пульс и охладить горящие от стыда щёки. Прикосновение он будет помнить, надо же! Теперь и я его буду помнить, чёрт побери. И фигуру его атлетичную с молочной бледностью, одной повязкой прикрытую. В мыслях снова нарисовался Роменор в купальне – обнажённый и мокрый, пахнущий можжевельником. Я запнулась о выступ плиты и выругалась. Хватит! Пора завязывать со всякими влажными фантазиями! Это не мой мир, не моё дело.
Поначалу встречались жители в любопытных народных костюмах: мужики в косоворотках и меховых душегрейках, бабоньки в пёстрых юбках-понёвах или сарафанах поверх сорочек. Они зачем-то радостно махали мне, поднимали детей повыше, чтобы лучше было видно, а те глазели, как на диковинку. Всё это дико смущало. Ладно бы они так пялились на человеческую одежду, но на мне-то был лесной наряд. Поэтому подсознание подсказывало: пялились на меня, на человека. А почему, зачем – непонятно.
Чем дальше я шла, тем безлюднее становился город. Остались за спиной круглые мостики через речку, жилые кварталы с сохнущим бельём на верёвках и смехом. Дорожка здесь была совсем засыпана хвоёй, фонари закончились и окна домов не горели. Тишину разбавлял плеск воды да мерный скрип мельницы. Подивившись на её мощные лопасти, я пожалела, что мобильник разрядился: так хотелось сфоткать, как и многое здесь. А дальше тропинка почти терялась и начинался сплошной лес.
Я старалась и дальше идти по берегу, следуя старому правилу: иди вдоль реки, люди всегда селятся у воды, к кому-нибудь обязательно выйдешь.
Гигантские деревья кончились, плеск быстро заглох, превратившись в мерный шум. Странно быстро стемнело, вот был день и на тебе – уже вечер, и тени лежат такие, что время разводить костёр. Лес стал каким-то странным, будто живым. Я такого никогда не видела. Казалось, будто из-за кустов кто-то постоянно наблюдает. То там высунется, то здесь. То ветка за спиной хрустнет, то будто шёпот чей-то над ухом. Я ускорилась, не разбирая дороги, от страха все волосы на теле встали дыбом.