А потом я вдруг услышала треск веток и сопение. Потом – приглушённый рык. Замерла от ужаса. Медведь! Медведь, мамочки! В голову не пришло ничего лучше, как рухнуть на землю и притвориться мёртвой. Авось, не сожрёт. Я старалась дышать через раз, когда послышались шаги, размеренный топот прямо рядом со мной. Тяжёлая туша навалилась сверху, рядом с ухом дышало и нюхало. Я попрощалась с жизнью и тихо заплакала про себя, как вдруг медведь слегка лизнул мои губы. Не выдержав, я распахнула глаза и вскрикнула: на мне лежал не медведь, а Роменор! Я завопила в панике:
– А ну встань с меня!
Он со смехом повозился, устраиваясь на мне поудобнее, втираясь в ложбинку между ног.
– Только после того, как ты скажешь, почему отказываешь мне.
Я уже открыла рот, чтобы накричать, но он прижал указательный палец к моим губами.
– И я жду честный ответ. Я знаю, что нравлюсь тебе. Знаю, как горячо у тебя сейчас там, – он поёрзал, показывая, где именно, и я покраснела до корней волос, потому что тело призывно запульсировало, будто узнавая Роменора.
Меня это разозлило. Мало того, что пугает, так ещё и домогается! Опять!
– Кроме того, что я не хочу залететь и подцепить что-нибудь мерзкое? Я совсем не знаю тебя!
– Так почему не даёшь ни единого шанса узнать? Почему бежишь?
– Потому что не доверяю тебе. Ты сказал, что моя мать отдала меня тебе. Ещё и за какие-то камни. Она не ангел, конечно, но я не верю, что она на такое способна. Пусть она сама скажет мне это.
Роменор вдруг перестал улыбаться и рывком поднялся с меня. Сразу стало ощутимо холоднее. Он протянул мне руку:
– Идём. Я отведу тебя к ней. Спросишь у неё сама.
Когда я встала, он повёл меня за собой, не отпуская, как ребёнка. И что характерно: лес сразу расступился и просветлел, птички запели. Я уже хотела выругаться и высказать Роменору всё, чего он заслуживает, за то, что так меня напугал.
Как вдруг на какой-то тропинке он развернулся вполоборота и и спросил:
– Что ты будешь делать, если она действительно тебя продала?
Я онемела, не зная, что ответить. О таком я даже не задумывалась. Роменор хмыкнул и потянул меня за собой дальше.
Я так и не поняла, в какой момент деревья расступились. Из густого сказочного леса мы вышли в тополиную рощицу во дворе, где я когда-то жила. Каждые три года этот «лесок» собирались кронировать, но всякий раз находились активисты и протестовали, мол, здесь уже своя фауна, вороны и дрозды гнездятся, и кронирование откладывалось до другого случая. На двор уже спустился вечер, в синем сумраке включались фонари, родители загоняли домой детей. Я смотрела на жёлтое окно четвёртого этажа хрущёвки и нервно облизывала губы.
– Боишься? – понимающе кивнул Роменор.
– Нет, – соврала я.
Его сказочный кафтан превратился в модное пальто с принтом из листьев. Моё платье стало белоснежным кожаный плащом, брезентовая сумка тоже стала кожаной и непривычно гладкой наощупь; новенькая кожа приятно поскрипывала при каждом шаге. Шаге, который вёл меня к неминуемой правде.
Вот и подъезд. Ступенька, ещё одна, и ещё. Хоть бы они не кончались. Идти бы так всю жизнь с Роменором об руку и не знать, предали тебя или нет. А на площадке всё так же пахнет жареным луком и тускло светит лампочка.
Я выдохнула и нажала кнопку звонка. Раз, два, три... Дверь распахнулась и на пороге появилась мама в жёлтом фартуке:
– Танюшка!
Я привычно растянула губы в улыбке:
– Нет, мам, это я.
Она подслеповато прищурилась, будто не узнавая, ойкнула. Потом перевела взгляд на Роменора и принялась креститься.
– Свят, свят... А ты чего пришла?
У меня от обиды задрожали губы.
– Поговорим, мам? Может, в дом пригласишь?
Она суетливо глянула нам за спины, видимо, заценила коэффициент соседского любопытства, помноженный на испорченную возможным скандалом репутацию. Распахнулась дверь:
– Ну, зайдите уже, что встали!
Внутри я сразу уловила запах выпечки с кухни. Прошла, не разуваясь – мы же ненадолго – села. Роменор стоял за моей спиной, и мне заранее было стыдно перед ним за предстоящий спектакль. На столе остывали коржи для торта, в миске белел венчик, вымазанный в креме. В вазочке блестели яблоки, апельсины. От чайника шёл густой пар, видимо, только что вскипел. Мама встала напротив меня, у окна, и сложила руки на груди: