– Ну давай. Только быстро. Видишь, гости у меня. Щас будут.
– Как ты из леса вышла, мам?
– Да как обычно, – она демонстративно бросила взгляд на наручные часы. – Шла-шла, да и вышла. Всё?
– Мам... Тебе совсем не интересно, как я из леса вышла? – я заглядывала ей в глаза с надеждой, что мне всё это кажется. – Не интересно, как я там выжила?
– Ну выжила ведь? – она старалась смотреть куда угодно, только не мне в глаза. – Вышла и хорошо. Так ведь?
– Ты меня не ждала. Не искала. Не расстроилась ни разу.
– Дак мы тебя уж без вести пропавшей объявили! В театр твой сообщили, что ты всё. Ну и зачем ты... Людям работы щас прибавишь только. Зачем пришла...
Слова застыли у меня в горле. «Людям работы...» Вот так, напрямую, она мне никогда не говорила о том, что я ей не нужна. Кое-как проглотив горечь, я ответила:
– Зачем я пришла, говоришь? Спросить, правда ли, что ты меня продала. За мешок камней. В глаза тебе посмотреть. Мама, ты что, продала меня?
Она наконец осмелилась поднять взгляд на Роменора и тут же снова стала креститься и бормотать молитвы.
– Мама!
– Да! – заорала она. – Продала! Продала! У чёрта своего рогатого спроси! У родной матери дитя забирать!
На кухне вдруг сильно потемнело. Лампочка еле светила в кромешной темноте. Голос Роменора, гулкий и жуткий, раздался из-за плеча:
– Правду говори.
– А что правду! – закричала мама. – Что правду! Контракт у нас с ним вон, – она боязливо ткнула пальцем в Роменора. – Тёть Верины вещи из церкви отдали, померла она месяц назад, а бумажки мне завещала. Там и написано, что дочь я должна в лес отвести да и оставить там. Что дóговор это, нарушать нельзя. А исполнишь – благо получишь. Я на место пришла, думала, обманут. Ха! Выторговала себе маленько на старость. И Танечке на свадьбу подарок будет.
Я застыла. Если бы я не сидела, упала бы от таких слов.
– А если б меня не было, ты бы и Татьяну продала?
Мама подбоченилась, приосанилась, собираясь защищаться. Потом глянула на Роменора, струхнула:
– Ты всё равно всю жизнь из меня соки пила, житья не давала. Вся в папашку своего. Тьфу, пиявка! А Танечка – она моя. Кровиночка.
Я всхлипнула раз, другой. Слёзы покатились безудержно, горько. Роменор поднял меня, развернул, прижав к себе и повторяя:
– Всё должно было быть не так. Не так. Всё неправильно... Инанна...
Я инстинктивно уткнулась в него, вцепилась в борта плаща, желая только одного: уйти отсюда подальше.
– Давай уйдём... Не хочу здесь быть...
На выходе из квартиры мы, кажется, столкнулись с Танькой. Она была с кем-то под руку, что-то кричала мне, но я не слышала, прошла мимо. Мне стало всё равно. Это не моя семья. И никогда не была моей.
Уже на улице опомнилась:
– Мне домой надо. В квартиру.
Роменор только покачал головой.
– Не надо. Там другие люди.
– Не может быть! Меня два дня не было!
– Четыре, – тихо поправил Роменор. – Хозяйка твоя квартиру на продажу выставила. Тебя здесь отпели и похоронили.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Покачнулась, выронив сумку, и Роменор подхватил меня.
– И что мне делать теперь? – бормотала я. – Что делать? Ничего не осталось...
– Идём со мной. Домой.
– Куда? В лес?
Он снова обнял меня и зашептал:
– Всё детство ты провела в обнимку с книжками про принцесс, чародеев и королей. А сейчас ещё и раздумываешь, отправиться в волшебный мир или нет.
Не дожидаясь ответа, подхватил на руки и понёс. И мне стало всё равно куда и зачем. Лишь бы подальше отсюда. Я прижалась к его груди, плача в мягкую ткань рубашки и мечтая, чтобы боль поскорее утихла. Впереди в чернильной мгле мелькали сучья, ветки и луна, запутавшаяся в них, как рыба в сети, откушенная кем-то наполовину. А я всё слушала и слушала, как стучит сердце Роменора под моей ладонью и засыпала.