– У, какая напуганная девочка, – поддразнил с улыбкой Роменор. От капелек воды его губы будто сверкали в свете фонариков. – Отдай штаны, я тебе их верну, но надо обработать твои раны.
– Так нечестно, – сипло сказала я, стараясь не смотреть на его причиндалы. – Я без штанов, и ты без штанов. Давай хотя бы ты оденешься.
Он хитро взглянул на меня и подмигнул:
– А давай!
Выпрямился, давая полюбоваться разворотом широких плеч, и обмотал вокруг бёдер толстое полотенце.
– Так лучше?
Я запоздало кивнула. Роменор медленно и осторожно стащил с меня джинсы и отбросил в сторону. Сел на пол передо мной и обхватил колено горячими пальцами. Я тихо выдохнула: это всего лишь ссадина, да, глубокая, но…
– Дай-как я подую, – прошептал он и слегка подул, унимая боль. – А теперь давай полечим.
Роменор дотянулся до склянки с жёлтой этикеткой и немного полил на рану. Я напряглась, приготовившись орать, но даже не защипало.
Он аккуратно обработал второе колено, всё так же бережно касаясь пальцами, горячими, как печь. Фактически между ног у меня сидел незнакомый мужик в одном полотенце, а я не могла пнуть его и бежать куда подальше.
Потому что заворожённо смотрела, как с его золотых мокрых волос на шею бежали капли. Я сглотнула: так захотелось слизнуть их. Казалось, на вкус они – как берёзовый сок. А какой запах можжевельника от его кожи!.. Какого чёрта вообще происходит? Я только что подглядывала за ним в душе, а теперь сижу перед ним в одних трусах!
Роменор ловко приклеил на оба колена по зелёному листу. То есть я поначалу решила, что это обычный подорожник. Потрогала – нет, кажется, всё-таки пластырь, и держится крепко.
– До свадьбы заживёт, – подмигнул Роменор снизу вверх. – Давай-ка постираем твою одёжку. А я тебе пока новую принесу. Ты, наверное, ещё и голодная? Умойся, причешись пока. И пойдём-ка тебя покормим. Тут, в купальне всё есть. За листья не переживай, не отвалятся. Отпадут сами, как рана заживёт не раньше.
Он вдруг коснулся губами колена рядом с раной и резко поднялся. Ловко вытряхнул меня из худи, и, подхватив его и джинсы, вышел. Я провожала его ошарашенным взглядом до выхода. Сердце бешено колотилось, мысли путались.
«Что это было? Как это всё понимать, спрашивается?»
Прежде, чем я сообразила, зачем я это делаю, я стояла под упругими струями воды. На том же месте, где мылся Роменор. Зачем – понятно, я же грязнющая вся из леса, потная. Но я же бежать собиралась! Почему я так легко его послушалась?!
Я перепробовала все флаконы и выбрала тот, что с запахом свежести и мускуса, пахло арбузом, свежим салатом и летом. Намыливалась и пыталась понять, что происходит.
«Допустим, меня продали на органы. Тогда зачем стирать мою одежду? Зачем кормить? Ничего не понятно!
И почему у меня так колотится сердце, когда Роменор рядом? Внешность? Его красота, от которой дух захватывает?»
Но сколько красивых актёров работало у нас в театре, а ни от одного так не кружилась голова, не подгибались колени. Озарившая мысль заставила открыть и закрыть рот, чтобы выплюнуть попавшую туда воду. Он заботится обо мне. Он давал мне отвар из трав, от которого стало легче, залечил ссадины. Обо мне почти никто никогда не заботился, я всегда была сама по себе, а он заботился. Это настораживало. Зачем это ему? Он ведь видит меня в первый раз.
Я высушилась пушистым полотенцем и встала перед зеркалом в полный рост. Красивой я себя никогда не считала, вечно сравнивала с сестрой, потому что к ней и мальчишки ходили: Гришка Мазинцев, потом Тёма Горин. А я так, мышь серая в драной футболке, отданной по наследству. Фигуры у нас Танькой совсем разные, я ростом пониже. И вдруг всплыло воспоминание, как лет в пятнадцать мама перестала мне её одежду отдавать на донашивание. Помню, ещё скандал с ней был, когда в гости к ней мальчики пришли, а в итоге в гостиной у меня просидели, а не у неё в комнате. Танька тогда здорово злилась, вопила, что я шалава малолетняя, ноги перед всеми раздвигаю. А мама начала приговаривать своё любимое «в подоле принесёшь». Я долго не могла понять, что такое случилось, вот так же рассматривала себя перед зеркалом в ванной. И вдруг поняла, что Танькина футболка на ней свободно висит, а меня в интересных местах обтягивает, хоть и длинновата. С тех пор мама мне свои вещи отдавала, они помешковатее были, в них я болталась, как язычок в колокольчике. А в обтягивающее так одеваться и не научилась. Грудь казалась мне слишком большой, бёдра – слишком толстыми…