Дверь в дом была слишком велика и неопытным глазом было бы видно, что она реально имеет вес, порой мне и саму приходилось поднапрячься, чтоб ее открыть, но Лиза открывала ее изнутри лишь двумя лапами. Ко входу вели бетонные ступени, обложены плиткой, а сверху на обеих сторонах крыльца находились наблюдательные пункты того самого лабрадора. Имели они квадратную форму, возможно, когда-то их выводили под место для вазона или статуи, но сейчас они служили взглядом свободы. Около двух метров высоты они расположились выше деревянного забора, расположенного вокруг дома и даже сев, на них, свесив ноги, можно было наблюдать за происходящим впереди, а точнее сказать за свободой выбора. Они укрыты старыми куртками, которые раньше служили одеждой, в народе “куфайка”. Порой мороз покрывал их льдом и снег засыпал полностью. И когда на утреннем перекуре я переворачивал их другой стороной, то она сразу же садилась и смотрела вдаль, как статуя льва, если вы понимаете, о чем я.
Станиславович за время моего перебивания до отъезда слишком много выпивал, тем самым просыпался под обеденное солнце, а миска возле поддона, укрытого покрывалом, стояла пуста. Кормили ее лишь кашей, по крайней мере это я так видел. Но кости и колбаску, которую я ей давал, были для нее сногсшибательным питанием. Полтора килограмма костей стоили как пачка сигарет, около пятидесяти гривен.
Дверь была открыта. В том доме редко закрывают ее на замок изнутри, даже ночью, когда все ложатся спать. Внутри, как обычно, царила полная мерзлота, при лучшем раскладе отапливаемых событий, батареи начинали остывать максимум за три часа, а в коридоре и на нашей с соседом кухне, их просто не было. Изнутри дверь закрывалась на крупный затвор, а снаружи была дверная скважина, но заметил я ее лишь через неделю при обстоятельствах, о которых расскажу чуть позже. Поначалу я был слишком доверчив людям и жизни в целом, тем самым не закрывал свою входную дверь на ключ, а просто прихлопнув ее, шел по свои делам.
В доме стояла полная тишина и лишь хруст косточек, которые грызла Лиза, придавали этому дому жизни.
Из комнаты моего соседа Олега Николаевича доносился громкий храп. Видимо он здесь и еще спит. А сверху, где проживал хозяин, не доносилось и звука. Я быстро разобрал вещи начал думать о еде. Чистить картошку или же просто разбить яйца на горячей сковородке? Конечно же второе. Приготовить себе покушать для меня как целый обряд, только быстрое питание, даже о отваре мяса мне пришлось узнать к 24-м годам своей жизни. Так что практикуйте и любите это дело. Это действительно важный аспект жизни. В доме на общей кухне у нас был большой кухонный стол, а к нему примыкалась лавка. Так сложилось на этой кухне, что мой сосед кушал исключительно сидя на этой лавке, скажем так по правильному, и сидел к печке спиной, а лицом к плите и балону. Я же подтягивал к нему табурет и садился в противоположную сторону. Нет, мы никогда не сидели за столом в одно время, уж так мне было по душе. Кушал я исключительно сам и на своем месте, которое направляло мой взгляд на печку. Вы, наверное, привыкли, что в жизни первостепенную роль может сыграть некая ситуация или человек, но никак не печка в синем окрасе? Та даже второстепенную, или же третьестепенную, что еще за печка? Просто смешно. Загадочный окрас заметил сразу, он был слишком приметлив – кирпич окрашен в матовый синий цвет и чуть примазан временем. Слишком часто она мелькала перед взглядом.
К этому всему дрова уже были натасканы и огонь горел ярким пламенем. За время проживания в доме у старика я полюбил топить печку, полюбил это занятие всем своим сердцем, оно приносило мне радость. Метнуться на улицу и выбрать дрова, которые уже были приготовлены для топки дома, затем занести их домой и начать сам процесс зажжения было для меня лакомством для души. Процесс, который укреплял меня изнутри. Ближе к 12-ти сверху раздались звуки ходьбы и громкий прокуривающий кашель. Станиславович уже проснулся, и моя с ним встреча неизбежна. Если в других отрезках жизни меня вообще никто не тревожил, то он все контролировал, не то что бы был дотошным, он просто налаживал отношения. Буквально через минут 15 уже были слышны скрипы и пошатывания лестницы. Да, она была горе-лестница, слеплена из метала и досок, не доведена до ума. Лабрадор к тому времени уже все скушала и лежала на своем поддоне, укрытый покрывалом, но услышав, что ее хозяин спускается вниз, она начала скулить. Это был не грустный и не радостный скул собаки, это был страх. Ну бил он ее, кричал на нее, скажете Вы, но нет. Она боялась его так, как потом начал бояться и я. Слышу ведь идет, и идет не вниз к своему топочному сооружению, а идет ко мне, знает ведь, что я приехал.