До поры до времени, когда от тебя останется лишь вместилище для Эреба, глупец.
Зевс берёт свой оставшийся жребий с улыбкой. Бросает на брата победоносный взгляд, вскидывает руку с трезубцем. Зевс светится от самоуверенности: считает, что его не потопят волны. Что юнец, которому меньше сотни лет от роду, легко справится с морем.
А гости и аэды уже заливаются поздравлениями (Зевсу достаётся больше), славят новых царей, новость долетает до неба и начинает гулять между остальными гостями, над толпой, между кострами разносится эта новость:
Подводный мир — Зевс, подземный мир — Посейдон!
— Во славу Кронидов!!!
Наверное, после этого нужно было уходить сразу. Свести крылья прямо там, шагнуть во дворец матери, вышвырнуть ей в лицо: «Посейдон. Он могуч и неистов. И глуп», — и оставить ее радоваться.
Но проявлять непочтение к новым царям было бы не по-воински. Неосмотрительно.
Пришлось возвращаться в шатёр, на место, слушать здравницы, изредка поднимать чашу, слушать неудержимую трескотню Белокрыла («Представляю, как там Геката на женской части развлекается! Небось, рассказывает олимпийкам о ядах. Фемида Правосудная, говорят, уже сбежала куда-то с нимфами плясать»). Старший Кронид пошёл обходить гостей вовне — одарять царским вниманием — так что за столом правили два его братца — безраздельно. Чем, надо полагать, были от души довольны. Говорили о рождении Афины, о подвигах, о состязаниях…
Танат молчал и чувствовал, как протекает мимо бессмысленный поток слов — глупых, как рой ночных бабочек. Ничего не значащих.
Провидящий сын Япета нервно ёрзал рядом и всё вздыхал. Потом вдруг Танат услышал шепот:
— Тебе лучше уйти, сын Ночи.
Бог Смерти повернулся. Чуть приподнял бровь.
Провидящий смотрел на двух Кронидов — раскрасневшихся, возносящих кубки. Хохочущий Мом-Насмешник как раз подбросил новоявленным царям вопрос: в каком мире легче править: в подземном или в подводном?
— Да что там и там править-то! — грохнул хохотом Посейдон.
Голубые глаза Провидца царя не видели. Видели — другое.
— Что ты видишь? — спросил Танат тихо.
— Поединок между тобой и Кронидом. Связанные, сжатые нити. И изменённую судьбу. Тебе лучше уйти.
— Нет.
— Нет? — прошептал Провидящий.
— Мне лучше было не приходить, — сказал Танат, собираясь подняться.
Кто там знает, что видела пославшая его Нюкта — у матери тоже есть дар прозрения…
Жаль, нельзя перенестись прямо из пиршественной палатки — это свинство, на которое способен разве что Мом-Насмешник (да еще сестра — Лисса-безумие). Танат скрипнул зубами, приподнял чашу: на гостеприимство принято отвечать, как бы оно не было тебе тягостно.
— …да вот хотя бы и Чернокрыл!
Гомон смолк. Только сейчас, почувствовав на себе рой липких взглядов, Танат понял, что Мом-Насмешник всё так же и говорил в то время, пока они с Провидцем разговаривали. Что нёс?
— Это который Железносердный? — пренебрежительно спросил новоявленный подземный царь. — Ну, а что с этим-то?
Ясно, Мом нёс как всегда что-то дрянное. По своему обыкновению — стравливал всех со всеми. Наверное, описывал ужасы подземного мира: Харон и Гипнос уже помрачнели. Наслушались, как новоявленный царь будет усмирять вотчину.
— Так ведь свободолюбивые у нас все — нет сил, — хихикнул Мом. Он наслаждался сгущавшимся молчанием — музыканты в ужасе убрали пальцы от струн. — Ну, если со стигийскими как-то понятно, то Геката-то и Чернокрыл никому сроду не подчинялись.
— Пф! — взмахнул руками Посейдон Подземный. — Вот еще — бабы опасаться. Ну, а с этим отнимателем жизни… брат, что ты там прицепился?
Зевс предупредительно дёрнул за рукав — наверное, хотел сказать, что «этот отниматель жизни» не так уж далеко и сидит за пиршественным столом.
Посейдон отмахнулся пренебрежительно:
— Знаю. Думаешь, боюсь? Пусть знает свое место. Режет пряди и не высовывается. А если вдруг начнёт…
— Что же ты сделаешь, о могучий? — спросил Танат тихо, рассматривая искусную ковку на золотом кубке.
Палатка превратилась в толос. Даже те, кто залил в себя достаточно вина — перестали храпеть из-за стола. Посейдон встряхнулся и, кажется, сбросил с себя излишний хмель, но только выпятил грудь вперед — царь же!
— Тебя не звали в разговор, Железносердный. И если брат снизошел и позвал тебя на пир — это не значит, что тут тебе рады. А на будущее помни: воля твоего царя — закон. Неисполнение ее — кара.
Танат поднял взгляд — заглянул в карие глаза, в которых полыхал азарт: «Давай же, дрянь, давай же! Ответь, прими вызов!»
Ну, конечно, он хочет ссоры. Климен Эгидодержец воссел на Олимпе, когда победил Тифона. Среднему тоже нужна громкая победа для начала правления. Кого можно победить так, чтобы об этом говорили с восхищением?
Ты неверно выбрал себе противника, царь, отбросивший свой жребий сразу же после того, как взял его.
Ты бездарно дерешься.
— Я запомню это… когда в моем мире появится царь.
Чтобы поединок начался как следует, гость должен оскорбить хозяина. Первым нанести удар.
Значит, ты уже проиграл, о Неистовый. Ты уже покраснел. Брызжешь яростью, пальцы слепо нашаривают оружие в воздухе.
— Так приглядись получше, потому что он уже появился!
Зевс наблюдал за братом с интересом и тайным одобрением. Мом-Насмешник умилялся, хлопал в ладоши.
Подземные молча каменели за столами.
Последний удар, — понял Танат. И можно идти. Ты ошибся, Провидящий. Увидел не то. Вино затуманило твой разум. Сегодня не будет поединка.
Будет хуже.
— Так покажи мне его, о Неистовый. Я вижу лишь заносчивого юнца в царских одеждах и с двузубцем.
Миг. Два. И:
— На, смотри, подземная шваль!!
Блюдо перед Танатом рассекла секира, пущенная мощной рукой. Вздрогнул и накренился кубок, испуганно всплеснув благородной амброзией.
В едином порыве ахнули гости. Гипнос шепнул: «Ну, сейчас такое…»
Белокрыл никогда не умел сражаться. Иначе знал бы, что иногда победа в том, чтобы не брать меч.
Танат неспешно вышел из-за стола. Смахнул с одеяния капли амброзии. Бросил, не кланяясь: «Благодарю за гостеприимство, о великие» — и вышел из шатра в молчании.
Подумалось: в смертельном молчании.
Как положено.
Надеюсь, я сделал, что ты хотела, о великая Нюкта, — подумал, шагая и глядя в небо, куда уже выехала колесница матери. Или ты хотела, чтобы я пропорол ему горло прямо на пиру? Тогда тебе придется выбрать кого-то другого.
Ты хотела, чтобы я испытал нового царя? Получи: новый царь как не лопнет от чувства своей царственности. Эреб получит превосходное обличье: юное, пышущее силой. И с пустотой в черепе — такой, что туда, небось, уместится весь Первомрак.
Если, конечно, получит. Подземные не спустят оскорбления своего — пусть он им же и ненавистен.
Зачем тебе ссорить подземных с новым царем, мать? Притом, что ты же его сюда и позвала?
Хочешь ускорить бунт? Он все равно бы случился. Хочешь убрать саму возможность того, что во время бунта я стану на сторону Посейдона?
Я все равно не стал бы. Ты знаешь — я не вмешиваюсь.
Нити наконец позвали. Странно, что раньше он этого не слышал. Пора было в небо, к предназначению, но все равно ведь еще ничего не кончилось…
Танат шагал по песчаному берегу — среди догорающих костров, остатков пищи, луж пролитого вина, храпевших тел. Те, кто стоял на ногах, сейчас были на площадке для соревнований — показывали доблесть. Или плясали на полянах.
Такой, как эта.
Пустая, тихая. Будто танцующие вдруг решили обойти ее стороной. Будто она — не для разведения костров, не для влюбленных парочек, не для догонялок и хороводов.
Не для соревнований.
Пустая, окруженная деревьями поляна — для поединка.
Хотя какой там поединок, если — не воин…
— Почему ты ушёл с моего пира? — спросил Гостеприимец. Вид у него был такой, будто он стоит здесь час, не меньше. Опершись на дерево, в обычном пастушьем хитоне и без золотого обруча.
— Потому что хотел уйти, — отрезал Танат. — Я поблагодарил за гостеприимство.
Эгидодержец качнул головой.
— Почему ты ушел с моего пира? — повторил медленнее.
«Почему не ответил на оскорбление?» — мелькнуло за шелухой слов.
— Потому что ответом может стать только вызов. Нельзя бросить вызов на пиру тому, кто только что стал царем подземного мира. Не бросают вызовов в доме, куда ты пришел званным.
— Да, — сказал Кронид, снимая с бока короткий прямой меч. — Но мы сейчас не в доме. Я отвечу за брата: ты был оскорблен на моем пиру.
— Не тобой.
— На моём пиру или мной — нет разницы. С Посейдоном у меня будет свой разговор.