После кары, конечно, о чем ты спрашиваешь, сестра.
— Бичевание.
Не знаю уж, кто и предложил. Предложений было много — от изгнания на край света, до извержения в Тартар… кто-то предлагал даже — выдать замуж за Таната Жестокосердного, считая это какой-то особой разновидностью жуткой участи.
Для кого это будет жуткая участь — при этом не уточнялось.
— Ну?
Голос у Геры спокоен, в нем отстраненный интерес. Стоим у разных стен темницы. Друг на друга глядеть избегаем — вовсю любуемся закатными отблесками факелов по стенам.
Я объясняю — словно о постороннем. Толкую приговор: повесить за руки и за ноги между небом и землей. Обнаженную, словно провинившуюся служанку. И подвергнуть бичеванию. — Это хорошая кара. В назидание другим женам-изменницам, — голос богини очагов чуть заметно подчеркивает: женам. Мужей не бичуют за измены. — А после? Какое «после» будет для меня, жена? Стоит Аресу узнать, какой каре я подверг его любимую мать… Это мой последний день — вот, чего я добился этим решением. «После» ты будешь обсуждать уже с новым Владыкой — думаю, он позволит тебе взять нового мужа. — Увидим. Что же ты не спрашиваешь меня о действительно важном, сестра? О том, кто будет тебя бичевать. О том, сколько народу увидит это? О том, как долго продлится кара и дадут ли тебе послабление в виде нектара на раны? Ты молчишь, жена-сестра. Молчишь и смотришь в себя — отрешенно. А там, у тебя в глазах — звездная ночь, и поцелуи, и песни, и шепот, и полнота жизни, которой мне никогда не видать. И я не спрашиваю — стоил ли этот десяток ночей с кифаредом Ифитом вот этого — позора, бичевания, суда… Потому что знаю твой ответ. Вижу по твоему лицу, на котором ясно написано: шел бы ты готовить свою кару, муженек. А меня оставь хоть на немного с моими воспоминаниями. Что ты вообще тут расселся в темнице? — Когда? — вот все, что ты спрашиваешь. — В полдень, — и удовлетворенный, короткий кивок. На воспоминания хватит времени. На то, чтобы сладостью прошлого заглушить и позор, и боль настоящего. — Они будут смотреть? Они — это Зевс, Афродита, божки, сатиры, титаны… Киваю — будут. Казнь должна быть публичной. Такой — чтобы каждому впечаталось, чтобы было — кому передать аэдам. Конечно — они будут смотреть… — Ты не спросила — что они там увидят. Затрепетали ресницы. Гера недоверчиво вперилась в мой шлем — легкий, стрельчатый шлем Аида-невидимки, который я протянул ей. Перевела взгляд на меня недоверчиво. — Предлагаешь бежать? — Предлагаю стоять. Или сидеть. Можешь, конечно, и в темнице отлежаться — выспаться после встреч с любовником… Но ты разве хочешь пропустить собственное бичевание?! Если уж тебя однажды назвали Мудрым — у тебя одна беда: никто тебя не понимает. Скажешь что-нибудь — а вокруг все глазами хлопают: ты что вообще такое завернул? Афина вот жаловалась, что нечасто можно хороших собеседников найти… Посмотрела бы она на меня сейчас. — Климен, муж мой… не посетила ли тебя Лисса-безумие? — Она хотела и даже напрашивалась на визит. Но я его отложил — на прошлой неделе, ты что, забыла? — Тогда какая-нибудь из муз? — Музы — это удел Аполлона, женушка. — Тогда, о муж мой, скажи — не посетила ли тебя покойная твоя кормилица Амолфея и не ударила ли она тебя во сне… куда-нибудь? — блеснула гневной синевой в глазах. — О чем ты говоришь, Аид? Что ты собрался делать? Как маленькая, в самом деле — столько лет прожили, а она будто бы меня не знает. — Лгать. — Поставишь вместо меня служанку? Или набросишь морок? И ждешь, что все поверят?! Муж мой, ты самоуверен: Зевс мигом раскусит обман. Как и Фемида, и остальные… Ну вот, вернулась Гера, куда, спрашивается, отлучалась? Брови нахмурила, расхаживает по камере и вовсю держит речь — какой я неосмотрительный и как именно следует ее казнить, чтобы никто не подкопался. Я молчу и хмыкаю, проворачивая в пальцах толстый флакон из черного вулканического стекла. Все на Олимпе слишком привыкли, что Климен Милосердный на самом деле — безжалостный. Об изворотливости Аида-невидимки все на Олимпе давно успели позабыть.