В сорок втором году он уже командир танка. Командовал тяжелым танком «КВ». Дважды горел в танках. Первый раз в дни Изюм-Барвенковской операции, второй раз — в ноябре сорок второго года, когда войска Донского фронта нанесли удар по окруженной группировке Паулюса в Сталинграде.
Участник знаменитой танковой битвы под Прохоровной 12 июля 1943 г. Танки 5-й гвардейской танковой армии стремительным ударом пронизали строй немецких танков. На поле боя все смешалось. Рвалась броня. Танковые башни взрывами раскидывало по полю. Над землей стоял в полнеба черный дым. За участие в этом сражении Василий Михайлович Чарустин был награжден орденом Боевого Красного Знамени.
Заканчивает он войну командиром танковой роты. Два раза после тяжелых ранений лежал в госпитале. После второго тяжелого ранения в конце сорок четвертого года демобилизовался.
Институт. Студенческая жизнь в общежитии.
Стальными каркасами сшита эта биография. Даже там, где я с усилием над собой пытался разорвать сварные швы, они не рвались.
Что же за история с диссертацией, о которой нам рассказывал Баландин?
Здесь пока оставалось все неясным. Наши товарищи никак не могли найти объяснения истории конфликта с профессором в аспирантуре. Это можно было бы выяснить прямым вопросом, но для прямых вопросов время еще не наступило.
Единственное, что удалось получить — это характеристику Высшей аттестационной комиссии о том, что диссертация Чарустина отвечает всем требованиям, предъявляемым к кандидатской диссертации.
Семья... Что здесь случилось? Почему развод, почему брошены дети?
Бывшая жена его замужем, он не женат. Проще было бы все объяснить, если бы он второй раз женился.
Да, все эти вещи прямого отношения к делу не имели, но они могли воссоздать недостающие линии для обрисовки характера. Пока никак я не мог обнаружить подпорок для того мостика, который мог перекинуть к нему Фишер. Не обнаружив их, не обнаружив уязвимых мест, которые дали бы перевес Фишеру в поединке, состоявшемся там, на чужой для Чарустина земле, я не мог, не имел права подписать постановление о его аресте. Не сближались в моем сознании столь полярно заряженные жизненные линии: линия Фишера, палача и фашиста, и линия Чарустина, биография которого вплеталась в жизнь нашего общества. Но показания Фишера были фактом, и с этим фактом невозможно было не считаться.
Я выехал в Москву настаивать на встрече с Фишером.
10
В четвертый раз я пересекаю границу и вступаю на немецкую землю.
Первый раз это было... Я смотрел из окна вагона на прикрытые туманом дождя черепичные крыши, на прямые струны асфальтированных дорог, на подстриженные деревья вдоль дорог. Все так же это выглядело и более тридцати лет тому назад. Тридцать лет. Для человеческой жизни — это огромный простор, а для истории — мгновение. Но сколько вместилось в это мгновение! Потрясения геологических масштабов. Земля, истоптанная солдатскими сапогами, изрытая снарядами, политая кровью. Возникали и рушились политические режимы, распадались целые конгломераты государственных образований.
Тридцать лет тому назад, глухой ночью, самолет пересек государственную границу гитлеровского рейха и, меняя несколько раз курс, вышел на ту точку, где я должен был приземлиться после прыжка с парашютом. Это было зимой в метельную ночь. Специально подбиралась такая погода — легче скрыться, уйти от места приземления и раствориться в белой мгле.
Земля за заставами, земля, над которой нависла страшная тень, земля, где творилось зло и выплавлялась сталь для уничтожения всего живого на земле. Таинственная земля. Мне нужно было прижиться на ней, стать на ней как бы своим человеком, затаиться и смотреть. Смотреть и слушать, стать на переднем крае будущей обороны, на аванпосте будущей войны. Но это все высокие слова. Тогда же мне приходилось ежесекундно решать множество мелких, прозаичных задач, чтобы остаться нераскрытым.
Сегодняшний поединок с Фишером для меня начался тридцать лет тому назад. Для того чтобы знать повадки врага, надо с ним пожить бок о бок. Это трудная задача, она нелегко дается. В моей судьбе сыграло решающую роль знание немецкого языка. Отец много лет прожил в эмиграции в Швейцарии, в той ее части, где говорили на немецком языке. Мне было семь лет, когда мы уехали в Россию. До семи лет я слышал от своих сверстников только немецкую речь. Изучить язык в общем-то нетрудно, но сделать так, чтобы он звучал для тебя, как родной, почти невозможно. Но я знал немецкий язык не по учебникам, а с детства, он был для меня почти родным языком. Дома со мной говорили по-русски, но для практики часто переходили и на немецкий. Но я рос с соседскими детишками, были у меня дружки и подружки, с ними я объяснялся только на их языке. Именно это и определило мою судьбу. Я был заброшен в Германию для того, чтобы вжиться в чужую среду, стать здесь своим человеком, а потом уже начать работу разведчика.