И тогда, когда я впервые вступил на эту землю, было тихо и словно бы спокойно во всех этих городах, но тогда это спокойствие было обманчивым. Здесь зрели те центробежные силы, которые выплеснули на Европу и на мою страну нашествие обезумевшей вооруженной армии.
Рассказать историю движения — это еще ничего не рассказать. Объяснить ее социальную сущность — это уже кое-что, ну, а как же быть с психологией, как быть с явлением, которое отбросило целую нацию из эпохи цивилизации в эпоху мрака и дикости, как быть с психологией всех этих людей?
Фишер — типичный пример этого массового безумия.
Я попросил привести его ко мне и оставить нас одних. Я мог объясняться с ним без переводчика.
Лицо без живых красок, желтое, серое лицо — маска.
Он смотрел на меня пустыми, ничего не выражающими глазами, но я чувствовал, что он весь в напряжении, что его многолетняя тренировка работает за него, наверное, даже его разум за ней не поспевает.
Я чувствовал, как он ловил, нюхал, что мне от него надо.
Я положил на стол перед Фишером протокол его допроса и поставил первый вопрос — что он мог бы добавить к этим показаниям?
Фишер внимательно перечитал протокол. Пожал плечами.
— Я все сказал... Больше я не знаю.
— Итак, — начал я, — вы сняли на кинопленку похождения Чарустина с некоей Гертрудой. Как это было сделано технически? Пожалуйста, расскажите все в мельчайших подробностях.
— Это чем они занимались?
— Не нужно иронии, Фишер! Меня интересуют технические подробности съемок. Прежде всего, где вы это могли снять?
— В гостиницах, господин следователь! Когда Чарустин приходил к портье, он получал номер, который был заранее обусловлен с нами. В гостинице всегда найдутся номера со скрытыми магнитофонами и приспособлениями для скрытой киносъемки. Синхронная с киносъемкой запись. Дело, конечно, нечистоплотное, но надо кому-то и таким делом заниматься. Картинок иной раз насмотришься до тошноты непристойных! Мы кое-что смонтировали. На нас работают специалисты и из области кинематографа.
— Гертруда Ламердинг знала, что ее изображение попадет на кинопленку?
— Не знаю... Обычно мы не ставим такого рода помощниц в известность...
— Где и когда, Фишер, вы показали эту кинопленку Чарустину?
До этой минуты Фишер отвечал без запинки, без паузы, сразу. Тут он запнулся, помолчал.
— Вам это так уж важно знать?
— Обязательно, Фишер! Вы имеете опыт полицейской работы. Разве такая деталь маловажна?
— Я просто не могу вспомнить название отеля... Это было в номере. Я позвонил ему по телефону и представился служащим фирмы, с которой он имел дело. Напросился на свидание по срочному вопросу. И объявил господину Чарустину, что являюсь представителем определенных кругов, заинтересованных в сотрудничестве с ним, которое должно остаться в тайне от органов безопасности его страны. Господин Чарустин возмутился, потребовал, чтобы я покинул номер. Пригрозил обращением в свое консульство, в печать, в полицию. Я ему сказал, что мы не собираемся обращать его в свою веру, но что он обязан на нас работать из чувства самосохранения и упомянул о его приключениях с Гертрудой. Тогда господин Чарустин заявил мне, что в своих отношениях с Гертрудой он никому не подотчетен. Мы показали ему фильм.
— Он подписал вам вербовочное обязательство?
Фишер почти беззвучно, с чуть заметным торжеством рассмеялся. Скорее даже хихикнул.
— Это же примитивно, господин следователь! Зачем нужны такие бумажки? Достаточно согласия и на словах... Вы поглядели бы, какая была физиономия у господина Чарустина, когда он просмотрел фильм! Увидеть такую физиономию многого стоит!
Я занес ответы Фишера в протокол, дал ему расписаться и отпустил его.
Имел ли я теперь право сомневаться в правдивости его показаний? Нет!
Последняя фраза была особенно густой. Он весь затрясся от какого-то неизъяснимого наслаждения. Садист... Это убеждало.
Однако теперь возможность диверсии со стороны Чарустина входила еще в более разительное противоречие с логикой, которую ему диктовала бы связь с иностранной разведкой. Было бы нелепостью такого рода агента превращать в диверсанта, чтобы его тут же провалить! Это несовпадение было последним звеном, последним вопросом, который требовал ответа. Я был обязан найти ответ и на этот вопрос.