— Гертруда Ламердинг? — спросил следователь.
— Частицу фон вы опустили из демократических побуждений? — спросила она в ответ.
Это мне понравилось. Противник шел на «вы».
— Может быть, от неуверенности, что эта частица должна быть поставлена.
— Гертруда фон Ламердинг! — ответила она вызывающе.
— Гражданка Федеративной Республики Германии?
— Совершенно верно...
— Национальность?
— Немка!
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот сорок пятый!
— Место рождения?
— В записях значится Гамбург...
— Профессия?
— Переводчица...
— Вы служите в каком-нибудь учреждении?
— Нет. Я работаю по договорам. Иногда перевожу книги...
— Ваш отец Эрих фон Ламердинг?
— Эрих фон Ламердинг...
— Бывший генерал рейхсвера, командир дивизии на Восточном фронте?
— Да, он был генералом.
— Вам известно что-нибудь о его судьбе?
— Этим вопросом я обязана приглашению к вам на допрос?
Следователь помедлил с ответом. Ответил уклончиво:
— Отчасти...
— Мой отец погиб в сорок пятом году в Берлине, защищая город от штурма советских войск.
— Вам известна дата его смерти?
— Да. Двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года. Он застрелился в час, когда дальнейшая борьба сделалась бессмысленной!
— Откуда вам это известно?
— Мне об этом рассказывала моя мать.
Разговор приобретал неожиданный оборот. Никаких побудительных причин у Гертруды говорить неправду не было. Ответы ее были лаконичны, и фальши в них нисколько не ощущалось.
Следователь приостановил вопросы об ее отце. Мы входили в соприкосновение с какой-то семейной тайной, надо было продумать, касаться ли ее?
Я решил переключить внимание на другой предмет.
— Скажите, госпожа Ламердинг, — начал я. — Вам знаком советский инженер Чарустин?
Еще раз я должен отдать должное этой женщине. Она умела владеть собой, умела оставаться холодной и надменно вежливой в самые острые минуты.
Она взглянула на меня и тут же отвела глаза.
— Теперь я понимаю... Вас не может интересовать судьба моего отца. Он умер двадцать с лишним лет тому назад. Вас интересует Чарустин. Но я хотела бы знать, по какому праву вы мне задаете эти вопросы?
Следователь представил меня.
— Советский следователь! — повторила она слова моего коллеги. — Теперь мне понятно, почему меня задержали. Я сопровождала его как переводчица у себя в стране, встречалась с ним...
— Скажите, известен ли вам немецкий гражданин Фишер?
— Фишер? — медленно произнесла Гертруда. — Фишер? Вообще может быть найдется в числе моих знакомых человек с такой фамилией. Но я не улавливаю связи между первым вопросом и вторым.
— Фишер... Может быть вам известен человек под именем и фамилией Эрвин Эккель?
— О! — воскликнула Гертруда. — Эрвин Эккель мне известен. Правда, в число своих знакомых я не хотела бы его заносить.
— Эрвин Эккель и Фишер — это одно лицо!
— О Фишере мне ничего не известно. Эрвин Эккель... Это непорядочный человек.
Я как бы между прочим заметил:
— Инженер Чарустин хранит ваш портрет у себя на столе.
— Мой портрет? — переспросила она несколько удивленно.
— Да, да, ваш портрет.
— Это мой подарок! Я не рассчитывала на такое внимание.
— Почему же?
— Это очень личное... Я не думаю, что я должна здесь объяснять эти вещи... Вы меня спрашивали об Эккеле! Это вопрос по существу...
Нет, нет, пока до сей минуты я не мог подметить никакой игры. Удивление ее было искренним. В ее голосе слышались смягченные нотки, когда она упоминала Чарустина, искренней у нее была и какая-то озабоченность.
Все это крайне не подходило к той роли, которую ей отводил в своих показаниях Фишер-Эккель.
Передо мной стоял выбор. Или кое-что рассказать ей о неприятностях Чарустина, или на некоторое время вернуться к вопросу об ее отце, чтобы несколько прояснилась ее личность. Потянуть с острым вопросом никогда не мешает, отложить его, подготовиться к нему. И я резко перевел разговор.
— Госпожа Ламердинг! У меня еще есть один недоуменный вопрос. Он прямо касается вас лично. Заранее приношу извинения за вторжение в ваши семейные дела. Вы сказали, что ваш отец Эрих фон Ламердинг застрелился в тысяча девятьсот сорок пятом году... Я хочу только уточнить. Ваш отец, генерал фон Ламердинг, насколько мне известно, погиб в бою. Он погиб в январе сорок второго года в Сталинграде.