Для меня в этом положении было что-то новое.
Я должна была все это пережить и обдумать.
Игра с Чарустиным начинала меня увлекать и с другой стороны. Я нисколько не обманывалась относительно целей, которые на него имел Эккель и наши шефы из БНД. Устоит ли этот коммунист? Там ведь речь пойдет не о мелких подарках, там пойдет речь о настоящем подкупе, и если человек не верит в то, что проповедует, если у него есть малейшие сомнения, то он не устоит перед солидным счетом в швейцарском банке. Этот прием извечно проверен, и проверен на многих!
Признаюсь, началось все со спортивного интереса. Когда была для меня перейдена та черта, за которой начинается чувство, я и не знаю. Говорят, что любовь может начинаться и с удивления. Я удивлялась Чарустину, он был для меня неиссякаемо интересен. Может быть, его обходительность, обворожительность, сдержанные и чуть холодноватые глаза разжигали мое самолюбие. Все может быть... Я полюбила его, а когда в этом призналась, то ужаснулась той роли, которую была призвана играть подле него. Начались мои метания. Признаться, он мне не дал никаких оснований надеяться на взаимность.
Нас разделяла пропасть, бездна, и мы ни по одному пункту не могли найти согласия...
Кому-то надо было уступать, отступаться от убеждений или от иллюзий убеждений.
Я не могу сказать, что мне это давалось без труда. Но все это до той поры, пока наши споры носили абстрактный характер, о событиях и вещах далеких, участниками которых ни он и ни я не были и не могли быть!
Эккель обычно был со мной вежлив и предупредителен. А тут вдруг заявил:
— Вы что же, — спросил он меня. — Вы считаете, что обладаете возможностью обратить советского инженера в свою веру? Бросьте! Занятие безнадежное... Вы уложите его с собой в постель, остальное мы сами доделаем!
Это уже был не намек, это было оскорбление. И ради чего? Я упоминала, что идеалы мои к этому времени потускнели.
Я почти перестала встречаться с Чарустиным. А когда он собрался уезжать, я написала на фотокарточке: «Василию Чарустину, человеку, который раскрыл мне глаза на новый мир и на человеческие чувства, любимому и дорогому человеку».
Эта фотография хранилась у него в номере.
Несколькими днями позже Эккель нанес визит Чарустину.
После этого последовали объяснения с людьми, которым подчинялся Эккель и которые считали и меня своей вещью.
Я слышала магнитофонную запись этой беседы. Она была предъявлена нам с Эккелем, как доказательство нашей беспомощности.
Я воспроизведу по памяти эту запись:
«Эккель: — Господин Чарустин? Я не ошибся номером?
Чарустин: — Нет, не ошиблись. Инженер Чарустин... Чем обязан?
Эккель: — Я бегло говорю по-английски, но у меня скверное произношение. Мы можем с вами объясняться без переводчика?
Чарустин: — Давайте попытаемся... Если, конечно, разговор имеет какую-то срочность.
Эккель: — Разговор, скорее, не требует свидетелей!
Чарустин: — Ах, вот как!
Эккель: — Разрешите сесть, я надолго.
Чарустин: — Я слушаю вас!
Эккель: — По-деловому и прямо? Разрешите представиться! Офицер федеральной разведки. Вы попали в поле нашего зрения. Мы к вам проявили интерес. Вы, наверное, это могли ощущать?
Чарустин: — Возможно...
Эккель: — Вы получали дорогие подарки...
Чарустин: — Получал... Я не мог ответить тем же, поэтому подарки сданы мной в мое представительство.
Эккель: — Это нам известно... Нам также известно, что за техническую консультацию фирме вам были выплачены двести долларов. Техническая консультация не требовалась фирме, это мы попросили передать в ваши руки деньги. Нам известно, что вы их тоже передали в представительство.
Чарустин: — Не сомневаюсь! И, наверное, даже и мои беседы по телефону в этом номере у вас записаны.
Эккель: — Даже более того! Нам известна и надпись на фотографии, которая сделана Гертрудой Ламердинг.
Чарустин: — Я не склонен скрывать от кого бы то ни было эту надпись.
Эккель: — Вы не раз сидели с Гертрудой за этим столом. На столе стояли вина...