— Ваша сестра задержана, — ответил он. — У нас имеется материал для обвинения ее во враждебной деятельности против Германской Демократической Республики и Советского Союза. Ведется следствие...
Фон Ламердинг хладнокровно выслушал ответ следователя. Встал.
— Очень сожалею... — начал было он и осекся.
Но он не играл. Мой коллега протянул ему пачку сигарет.
— Я не курю! — ответил Ламердинг. — От стакана воды не откажусь.
Я налил в стакан воды и подал Ламердингу. Он сделал несколько глотков, прошелся по кабинету и остановился передо мной.
— Что я могу сделать, чтобы выручить сестру из беды? Я никогда не поверю, что она замешана во что-то серьезное.
— Мы исходим из ее собственных признаний.
— Бедная девочка... Что она могла наболтать на себя? Чем я мог бы ей помочь?
Следователь минуту подумал. Попросил фон Ламердинга сесть.
— Вы можете помочь своей сестре, ответив на некоторые вопросы...
— Пожалуйста.
— Вам известен Эрвин Эккель?
— Известен! — коротко ответил фон Ламердинг.
— Как знакомый вашей сестры?
— Знакомый моей сестры? О, нет! Такого рода человек не мог бы переступить порог нашего дома! Он не мог бы состоять и в числе личных знакомых моей сестры...
— Несовпадающие взгляды на жизнь или что-то другое помешало бы этому?
— Эрвин Эккель не входит в наш круг.
— Он показывает, что знаком с вашей сестрой, что она работала по его заданиям. Вам известно, что Эрвин Эккель является агентом федеральной разведки?
— Я этого подтвердить не могу.
— Он арестован и дает показания на вашу сестру.
Фон Ламердинг пожал плечами, опустил глаза. Он, видимо, с трудом сдерживался.
— Эрвин Эккель — это выдуманная фамилия, — продолжал мой коллега. — Известно, что в годы, когда Гитлер стоял у власти, он исполнял обязанности палача в Эстервегене...
— Это превращение сегодня не столь большая редкость.
— Он показал, что ваша сестра по его заданию соблазнила одного советского инженера. Некоторые сцены засняты на кинопленку...
— Мерзость! — вскричал фон Ламердинг. — Этого не может быть!
— Все может быть, когда к делу привлекают людей типа Фишера.
— С сестрой этого быть не могло! Она могла выполнять задания из патриотического чувства, из приверженности к идее Великой Германии, но... До предела, до грани определенной, господин следователь, за это я ручаюсь...
Следователь иронически улыбнулся.
— Поручительство, я сказал бы, не очень надежное...
— Что значит в этой игре Эккель! — воскликнул фон Ламердинг. Спокойствие его явно оставило. — Карьера Эккеля закончена. Он арестован вами.
— Я могу подсказать, в каком направлении вам надо вести поиски. Есть некий Шварц... Вы знакомы с ним?
— Нет, не знаком, — тут же ответил фон Ламердинг.
— У него остались некоторые документы, связанные с интересующим нас делом. Фотографии Гертруды и советского инженера, о котором шла речь... Если бы мы их получили, мы могли произвести экспертизу, не являются ли эти снимки фотомонтажом. Тогда обвинения против вашей сестры были бы сняты. Но нужны подлинники.
— Они у Шварца?
— Так показывает Фишер, так предполагает ваша сестра.
Ламердинг стремительно встал.
— Через несколько дней вы получите эти документы! Но я хотел бы поставить встречное условие: наши с вами переговоры должны остаться в тайне.
Мы переглянулись. Как они боятся — эти люди так называемого свободного мира — огласки, когда им вдруг приходится говорить правду. Мы могли ему пообещать все оставить в тайне. Это не противоречило нашим задачам. Он все скажет, все, не надо лишь гласности, это может повлиять на его коммерческие дела.
— Приготовьтесь! — объявил Ламердинг. — Пока я здесь, я хочу внести вам некоторую ясность.
— Можно считать, что вы даете показания и занести их в протокол?
— О, нет! Я никаких бумаг не хочу оставлять. Вы можете записать мою речь на магнитофонную пленку. Этого достаточно.
— Рассказывайте!
— Вы никогда, — торопился Ламердинг, — вы никогда не уясните себе разницу между моим поколением и поколением Фишера. Фишер пришел к фюреру, когда фюрер шел в гору, когда его учение пробивалось через все запоры, когда нация начинала его обожествлять, а всем его делам сопутствовал успех. Тогда присоединиться к фюреру не было проявлением мужества, а всего лишь проявлением здравого смысла и сулило большие выгоды. Мы пришли к Гитлеру в самые трудные для него годы, в дни, когда над ним нависла катастрофа. Мы шли к нему с верой. И теперь те, кто приходят к нему, приходят со святым пламенем в сердце, а не ради карьеры. Вот в чем разница между моим поколением и поколением Фишера. Мы принимаем его учение, но очень условно, принимаем тех, кто был его спутниками и кто пережил его... Так пришла к нему и Гертруда... С верой! Вот почему я не верю показаниям Фишера, что она могла бы пойти на унижение своего человеческого достоинства. Идейный противник, господин следователь, может вызывать уважение, подонок — нет! Вам известно прошлое Фишера? Он был палачом. Не судьей, не агентом, не солдатом, а ординарным палачом и находил в этом удовлетворение. Я не верю показаниям Фишера. Может быть, он или Гертруда как-то могли склонить к сотрудничеству советского инженера, но не той ценой, о которой говорит Фишер! И к тому же он действует в системе операции «Индекс».