— Как вы теперь смотрите на Чарустина? — спросил я Юрия Александровича.
— Пора завершать дело...
— Можно еще повременить? Я хотел бы съездить в Энск и уточнить, что за противоречия с показаниями Осипова? Расставим все точки над «и».
— Пожалуй, вы правы, — согласился Юрий Александрович. — Ваш Баландин здесь развил бурную разоблачительную деятельность.
— Почему он мой?
— Ну, как же, ссылается на вашу с ним встречу, настаивает, требует ареста Чарустина, жалуется, что мы инертны... Желчь? Собрал заявления у тех, кто был в поездке с Чарустиным, пробил, буквально прокричал своей луженой глоткой освобождение от работы Чарустина. Идея разоблачения стала просто навязчивой идеей. Мы даже поинтересовались — не состоит ли он на учете в психиатрической лечебнице. Не состоит. В чем дело?
На этот вопрос я не мог ответить. Мне тоже был непонятен Баландин. Излишняя подозрительность? Так нет же. Излишняя подозрительность утомительна, и она проявилась бы раньше. Ранее таких заскоков у Баландина никто не отмечал. Личные счеты? Что-то там с диссертацией, с аспирантурой. Но это было так давно... Объективно его действия чем-то напоминают действия Фишера. Но тот — наш враг, а клевета — одна из форм борьбы против нас. А чего же хочет Баландин, чего он добивается?
— Баландин настойчиво просил приема — продолжал Юрий Александрович. — Мне пришлось с ним встретиться...
У нас к этому времени разобрались в истории с диссертацией и в истоках неистовства Баландина.
Чарустин в своей диссертации резко разошелся с выводами своего профессора по некоторым техническим вопросам — по существу, разрушил теорию профессора. Тот не внял выводам своего аспиранта и «зарезал» его диссертацию. Чарустину пришлось уйти из аспирантуры. Баландин был учеником того же профессора, его выдвиженцем, его приверженцем.
Неужели расхождения в технических теориях могли привести Баландина к разоблачительной горячке?
Я выехал в Энск.
Надо было кончать дело с расследованием причин катастрофы.
Встреча Баландина и Осипова в ресторане перед визитом Осипова к следователю в прокуратуру. Не в этой ли встрече и окончательный ответ на вопрос?
Осипов. Еще один человек, еще одна биография, еще один характер. Он вошел ко мне в кабинет, сел и замер в ожидании. Его темные глаза смотрели с тревогой, он был бледен, но минутами на его лице проступали красные пятна. Волновался. И сильно волновался. Боится. Я это сразу понял — по походке, по взгляду, по нервному напряжению. Чего же ему бояться?
Ему тридцать три года. Стало быть, сознательная жизнь умещается в каких-то пятнадцать лет. Институт, работа в разведывательных геологических партиях. Какой у него рабочий стаж?
Я заглянул в анкету. Странно. Рабочий стаж всего пять лет. Тридцать три года, а работает только с двадцати восьми лет. Человек кончает институт в двадцать один, в двадцать два года. Что он делал до двадцати восьми лет?
— Почему у вас, Григорий Осипович, такой маленький трудовой стаж? — спросил я его.
— Почему маленький? — с обидой переспросил он меня. — Я сразу же после института пошел на работу.
— Сколько вам было лет, когда кончили институт?
— Двадцать восемь...
— У вас был перерыв в учебе?
— Много перерывов. Болел...
— Когда вы поступили в институт?
— Сразу, как кончил школу.
— Вам было?..
— Мне было семнадцать лет...
— Одиннадцать лет учились в одном институте?
— Одиннадцать лет... Я же болел. Это разве относится к делу?
— Не относится! — ответил я ему. — Просто любопытная история... Если бы вы еще работали...
— Нет, я не работал. Я учился, когда мне позволяло здоровье.
— Что же у вас со здоровьем?
— Переутомление... Мозговое что-то, нервное...
— Возможно, возможно...
Он не производил впечатления больного, но впечатление в таких случаях может быть и обманчиво. Я пометил себе: запросить справку у врача.
— Григорий Осипович! Нас интересует всего лишь один вопрос. С вами беседовали в прокуратуре, состоялась даже очная ставка. Дело, как известно, передано нам. Была докладная?
Дрогнули веки, он поднял на меня темные глаза. В них метался страх.
Минута, другая молчания. Он лихорадочно ищет в каких-то мной оброненных словах, в жестах моих: что нам известно? Что?
Едва внятно он произносит:
— Не было докладной... Я не хочу, чтобы у меня были тайны от Комитета государственной безопасности.
— Не имеет смысла иметь от нас тайны. Зачем же вы дали эти показания в прокуратуре?