Я говорил и смотрел на Баландина. Впервые лицо его как бы просветлело, появилось даже подобие улыбки, он как бы потянулся мне навстречу, обрадовался.
— Я же говорил, а меня никто не хотел слушать!
— Да, да... Вы намекали, Николай Николаевич! Вы достаточно прозрачно намекали на такую возможность. Я это удостоверяю.
— Я не решался говорить прямее.
— Так вот, этот Фишер дал показания, что он лично завербовал Чарустина. Я выезжал для того, чтобы допросить Фишера. В результате дополнительного расследования нам удалось установить...
Я сделал паузу. Ну, конечно же, он опять ищет подтверждения в моих словах.
— Нам удалось установить, что сей Фишер, действуя в соответствии с директивами своего руководства, умышленно оклеветал советского инженера. У них есть на этот счет свои особые цели!
Я замолк. Баландин внимательно смотрел на меня. Видимо, не сразу доходил до него смысл моих слов. Медленно сходила с его лица улыбка. И опять оно заметно почернело.
— Вы не знакомы с Фишером, вам не известен сей господин и не может быть известен, но откуда же такое совпадение? Почему и он и вы вдруг выступаете в одной роли, словно по какому-то сигналу? Он клевещет на Чарустина там, вы клевещете — здесь. В чем природа столь странного совпадения?
— Где, как, когда я клеветал? Я высказываю свои сомнения!
— Сомнения высказывать вправе каждый человек! Не о них речь, хотя минуту назад вы это ставили себе в заслугу. А толкать Осипова на дачу заведомо ложных показаний — это, по-вашему, благородно? Что вас побудило принудить Осипова дать ложные показания о якобы им поданной докладной на имя Чарустина, когда шла прокладка нефтепровода?
— Что такое? Когда? Что?
— Вы в день приезда Осипова встретились с ним в ресторане...
— Где? Где у вас доказательства?! — крикнул истерически Баландин.
Я вернулся к столу, достал из папки протокол допроса Осипова и положил перед Баландиным.
— Читайте! — предложил я ему.
Он схватил листки и бегло их пробежал.
— Ложь!
— Вам нужна очная ставка с Осиповым?
— Он арестован? — спросил Баландин.
— Вам нужна очная ставка с Осиповым? — повторил я вопрос.
Баландин сник. Замолк.
— Не нужна. В таком случае, берите бумагу и дайте следствию собственноручные показания, только без лжи. Вы и так долго лгали.
— Я буду жаловаться!
— На что?
— Мало ли что я мог посоветовать Осипову. Он сам не маленький, он сам отвечает за свои показания...
— Так же, как и вы, Баландин, за свои действия!
19
Много ли прошло времени с той встречи, когда я видел его. Немного. Но меня встретил другой человек. Он осунулся и как-то сразу и стремительно постарел, приопустились его плечи, угас взгляд светлых глаз. Встретил он меня в общем-то довольно сухо. Провел опять в свой кабинет.
Он предложил мне сесть в кресло, подвинул его, сам сел за стол напротив.
— Вот, кстати, — сказал я, указывая глазами на портрет, — после нашей встречи, Василий Михайлович, мне довелось познакомиться с этой молодой женщиной, с Гертрудой фон Ламердинг. Я беседовал с ней и довольно долго... У меня к вам вопрос, Василий Михайлович! Гертруда фон Ламердинг задержана органами безопасности Германской Демократической Республики. Наши коллеги разбираются в ее деятельности. Что бы вы могли сказать о ней, как бы вы могли охарактеризовать ее? Что это за человек? Для наших коллег это очень важно...
— Вас, наверное, интересует вопрос, откуда у меня фотография Гертруды Ламердинг, вопрос о моих с ней отношениях?
Чарустин поднял глаза и пристально посмотрел на меня.
— Я должен быть правдив... Может быть, я сам себе могу повредить своей правдой. Иногда говорят: не то правда, что действительно правда, а то правда, что хотят считать правдой. У меня сложилось впечатление, что Гертруда Ламердинг порядочный человек, но убеждений, совершенно противоположных нашим. Убеждений неосновательных, скорее, наносных. Результат воспитания, формирования в определенной среде... Она пыталась со мной спорить и нападала на мои взгляды довольно горячо. Но когда пропадал запал, пропадала горячность и мы начинали спокойно и не торопясь просматривать ее убеждения, они рассыпались, а когда они рассыпались, она отступала. На это у нее доставало объективности...