Родии впервые задумался над тем, что такое потребности человека. Его заработок стои́т, конечно, вне сравнения с заработком этой семьи. Но и его профессия — необычная профессия, и все, что он имеет, призрачно и непрочно. А зачем же ему все, что он имеет? И на этот вопрос ответа не подберешь. Что-то в нем сломалось. Он это почувствовал, еще ни в чем себе не признаваясь...
Время шло, и все более странные мысли и чувства овладевали Родиным.
Саша приглянулась Родину, он поймал себя на том, что излишне часто думает о ней, что с нетерпением ждет окончания рабочего дня.
Ее облик не разрешал думать о ней вольно. Вокруг нее создавалась та самая запретная зона, о которой предупреждал его Шелинг. «Ищите легкости в отношениях», — говорил он своим подопечным. Здесь все сулило трудности. Ничего на минуту, все надолго, ничего на поверхности, все в глубину.
У Родина раскрывались в характере свойства, которых он за собой не подозревал. Он был всегда равнодушен к детям, он никогда не думал о них. Ему вдруг сделалась приятной Машенькина ласка, его радовало, что она ждала его возвращения с работы; в ее несвязном лепете он научился улавливать смысл.
Родин срезал две тонкие и гибкие орешины. Купил в сельмаге рыболовные лески. Сделал удочки. Это по просьбе Машеньки. Он никогда не занимался ужением рыбы. Что бы сказал Шелинг, увидев своего агента на берегу пруда в совхозном саду рядом с девочкой?
Он вживался в совершенно ему неизвестный и незнакомый мир. Незнакомый, но не чужой. По обрывкам, по пунктирным линиям память восстанавливала для него мир его родины. По запахам, по окраске закатов, по какой-то вдруг отчетливой картинке возвращалось забытое детство...
Саша рассказывала ему о своей жизни, о своем детстве в деревне, о своей тетке, о своих каждодневных заботах.
О! Он, конечно, мог в ответ ей рассказать множество интересных вещей. Но не рассказывал. Запретная зона. О себе он помалкивал, сводил разговор на общие темы.
У Родина были припасены на всякий случай легенды о его жизни. Мог выбрать любую, которая больше подходила бы к обстановке. Но он предпочитал с Сашей молчание. Он не мог ей лгать.
Шло время. Между ним и Сашей протягивались незримые, но ощутимые нити сближения. А тут подошло торжественное и вместе с тем грустное событие в совхозной жизни.
Иона Захарович Малин вышел на пенсию. В совхозном клубе состоялось торжественное заседание. Тридцать пять лет работы в совхозе. Речи. Подарки старику — охотничье ружье, чтобы было чем занять пенсионный досуг, рыболовные снасти, огромные кабинетные часы, чтобы не забывал о времени, и множество других вещей и вещиц.
После торжественной части Малин пригласил некоторых работников совхоза к себе домой на ужин.
Пригласил и Родина. Родин очень этому удивился. Какой же он друг директору совхоза? И работает без году неделя. Шофер! Совсем неровня такому крупному начальству. Но на вечере Родин обнаружил, что из рабочих не только он приглашен к Малину.
На вечере все было просто, никто не чувствовал себя стесненно, хотя собраны были самые разные люди. Присутствовал и секретарь райкома партии. Человек, который завтра в один день может стать, по понятиям Шелинга, генерал-губернатором области. Ничего в нем замкнутого, олигархического Родин не приметил. Он держался так же просто, как и другие. А когда зашла речь о хозяйстве района, говорил столь же критично, как говорила и Саша.
«Это что же, — подумал Родин, — против этого человека я должен поднять всех, кто сидит в этой комнате? А как же их поднять, когда он такой же, как и они? О какой «революции» мечтает Шелинг? Нет, что-то здесь не так. Не очень-то там знают здешнюю обстановку».
Но Родин не забывал ни на минуту, кто он и зачем здесь оказался. Он должен сообщить о своих наблюдениях Шелингу. Родин уже чувствовал, что, если он сообщит об увиденном, информация поломает расчеты тех, кто верит, что советское общество разрывают классовые противоречия. Верят? А может быть, те, кто посылал его, не верят в то, в чем его убеждали? Иначе он может счесть их просто невеждами...
После застолья начались танцы. Западные танцы. Записи на магнитофоне. И никто не чурался, никто не возражал против этих танцев. Никакого железного занавеса. С ума там посходили!
Родин танцевал с Сашей. Он, конечно, мог бы показать и твист и медисон. Мог показать, как танцуют эти танцы на Западе. Нельзя! Запретная зона!
Но Саша должна остаться довольной своим легким на ногу партнером.
Потом они возвращались вместе домой. Он вел ее под руку. Ветер шумел в листве яблонь. Тоскливо кричали ночные птицы. Какие, он не знал. Глаза привыкли к темноте, и Родин заглядывался на Сашин профиль. Как быстро стало родным ему ее лицо! И любимым. Он любил. А часто ли это бывает и есть ли в жизни что-либо выше этого чувства? Он должен отказаться от этого чувства. Должен!