— А почему же вы думаете, — задал ей вопрос Снетков, — что дача куплена с той скрипки? Может быть, у нее и без того деньги были?
По-своему Шеврова была наблюдательна, профессия у нее такая, что к некоторым деталям взгляд оказался прилипчивым.
Она очень логично объяснила, что познакомилась со Значковской, когда той было не до дач. Тряслась «барынька» в таких же теплушках, как и она: ехала выменивать свои платья на картошку.
— И хахаль-то ее, хахаль, тот самый, что скрипку для себя брал, с ней и дачу покупал. Сам выбирал, сам с прежними хозяевами рядился... Для своей любушки покупал, от семейства своего в глубокой тайне... никак я вот только не добралась до его имени и фамилии...
И последний вопрос к неожиданному свидетелю:
— Скажите, Шеврова, а вы узнали бы по фотографии человека, который у вас скрипку купил?
— Узнала бы! — твердо ответила она.
Пришлось ей посидеть и подождать в приемной.
Снетков быстро доставил фотографии профессора Старцева времен войны. Показали мы ей для опознания несколько фотографий. Среди них была и фотография профессора Старцева. Замерли я и Снетков в ожидании. Сразу и не колеблясь указала она на Старцева. Вот он, ее обидчик, он купил скрипку, он на этой скрипке нажил деньги, он купил дачу своей «барыньке»!
Поблагодарив за помощь следствию, проводили мы ее и задумались. А ведь было над чем задуматься! Ученый, профессор Старцев — и вдруг в роли перекупщика скрипки! Для себя покупал? Зачем? Пятнадцать тысяч — это, в конце концов, не очень-то большие деньги, но зачем? Никто у него в доме не музицировал. И он уж точно знал, какую вещь в руки брал, к чему прикасался! Это не Шеврова.
Купил и продал? Опять все тот же вопрос, с которого и начали. Кому продал? Кто мог в нашей стране для себя купить такую вещь? Ее с превеликой охотой увезли бы за океан, не поскупившись на деньги. Профессор в роли спекулянта? Это уже двойная нелепость.
Биография для анкет, для предисловий к его книгам ни на один из вопросов, которые нас волновали, не давала ответа.
Вот одна из его последних автобиографий. Пожалуй, самая подробная. Для Академии наук.
«Родился я в 1900 году в феврале месяце. Ровесник века. Исторические потрясения двадцатого столетия во многом предопределили судьбу мальчишки из мещанского, провинциального городка с символическим названием. Родился я в Старгороде. Фамилия Старцев в этом городке была очень распространенной. На нашей улице, название которой я и не помнил, установил в последующих изысканиях, в Собачьей слободке, все были Старцевы, и никто из них точно не знал, где родня, а где чужие...
Как возникали такие странные города? Какой экономической или исторической необходимостью продиктовано их возникновение в открытой степи, вдали от больших дорог и еще дальше от водных путей? Ни реки в округе на добрых двести-триста верст, ни какого-либо другого водоема. Колодцы-то рыли до тридцати метров в глубину.
Старгород. Название подходящее. Городок-то действительно был старым. В летописях упоминается со времен половецких набегов. Крепостью, правда, он никогда не был, воинских подвигов за ним не числилось.
К тому времени, когда мне родиться, Старгород являл собой разновидность городка Окурова — по Максиму Горькому. Промышленности в городе не было никакой, граждане занимались огородами и торговлей. На чем держалась торговля в таких городках, на этот вопрос наши экономисты еще не дали вразумительного ответа.
Купцы — их было немного — торговали хлебом. Скупали хлеб в окрестных казачьих станицах, у помещиков и переваливали его в разные концы. Но таких купцов на весь город было раз, два и обчелся. А торговал весь город. Чем? Кому и что продавал, кто покупал? Это покрыто мраком.
Я вышел из такой вот «торговой семьи». В кавычки это определение беру отнюдь не из-за предосторожности. Никогда не скрывал, что отец мой стоял за прилавком. Под конец своей жизни он даже сделался хозяином лавчонки скобяных товаров. В самый канун революции. А когда начали падать торговые дома и купцы первой гильдии, предчувствуя перемены, распродавались, он купил даже несколько хлебных магазинов. Жадность, желание разбогатеть обуяли его. Ну и пришел к концу, который единственно и был возможен в те годы. Пошел с котомкой побираться, ничего не понял, ничего не принял, умер где-то под забором.
Я в наследство получил к торговым делам ненависть. Это было «здоровое» воспитание подрастающего поколения — ничто так не могло отвратить от торговли, как прислужничество у прилавка с юных лет. Я с десяти лет помогал отцу-приказчику, а потом отцу-купчишке. Лучше у других служить, чем у своего отца. Вырос зверенышем, озлобленным на отца, на семью, на свой городок, на чистых господ и на грязных мастеровых, на царя и бога, а пуще всего на городовых.