— Русский... И я думаю, что родился он в деревне.
Думай, еще раз все продумай, чекист! Не отбрасывай первую мысль. Она родилась из твоего долгого опыта. Эксперимент. Психологический эксперимент. А где гарантия, что тебя не переиграют в этой игре? И некогда тебе посоветоваться со старыми товарищами. Некогда. Или сейчас, или все пойдет обычным путем. Проверенным, испытанным. Сразу, сейчас решай!
— Саша! Вы извините, что я вас так назвал. Или все, или ничего! Я слишком много вам сказал. Я не смею рассчитывать, что вы сможете выдержать искус и не показать ему, что вы что-то знаете. Мы сейчас поедем вместе с ним в машине. Я ему все скажу. При вас! И если он искренне говорил о несчастье, мы отведем, с вами вместе отведем его от беды... Вы согласны?
— Согласна...
Корсунская села в машину рядом с Родиным, я — на заднее сиденье. Поехали.
Из районного центра выезд на большак, потом поворот на полевые дороги. Впереди обозначился перелесок. Я попросил остановиться.
Тихо уходило за горизонт холодное осеннее солнце. Я присел на обочину и позвал Корсунскую. С ней вышел из машины и Родин.
— Люблю осенние закаты! — сказал я. — Давайте проводим солнце. В Москве мне редко приходится видеть такое. Садитесь, Григорий Иванович! Помолчим немного вместе.
Родин и Корсунская сели рядом.
Огромный огненный шар коснулся маковок леса. Упали длинные тени. Я обернулся к Родину.
— Я слышал, что вы жених и невеста. Хорошие русские слова. Их стали забывать. Невеста... Счастливая пора, счастливое время, Григорий Иванович! Не так ли?
У Родина большие голубые глаза. И такая в них читалась тоска, что я не выдержал его взгляда.
— Вы здешний, Григорий Иванович? Вы где родились?
— Не знаю... — ответил Родин каким-то странным глуховатым голосом. — Записан в Калуге, — продолжал он. — Но это, должно быть, по ошибке. Я родился в деревне и это отчетливо помню. Потом была война...
Родин замолк. Я не торопил его с новым вопросом.
— Я много ездил... Вернее, меня возили... Я никак не могу отделаться от воспоминаний. Соломенная крыша. Ветер задрал клок соломы и свистит, как в дудку, в эту солому.
— А ваши родители? Отец и мать?
— Отец убит... Я это помню со слов матери. Она умерла.
Я опять взглянул в глаза Родину и удостоверился, что Родин сказал правду.
Не надо было менять ритма, стиля. Я спросил:
— А свое настоящее имя вы помните?
Я рассчитывал на некоторую внезапность этого в общем-то простого вопроса. Объяснимого, во всяком случае, вопроса. Раз человек не знает, где он родился, он может не знать и своего имени.
— Наверное, помню... — неуверенно ответил Родин.
И тут он сказал правду. А дальше? До какой грани он пойдет?
Однако надо дать ему передышку.
— Война! — начал я раздумчиво. — Разметала она людей... Я был во время войны в Германии, Григорий Иванович! В тылу у врага. Это так называлось в те годы. Я видел эшелоны с нашими пленными, с угнанными в рабство. Не позволяла конспирация и куска хлеба подать своим. Я ходил в форме немецкого офицера, а немецкий офицер не должен был жалеть рабов. Я ехал в автомобиле... На станции разгружали эшелон с русскими. Это были не военнопленные. Детишек гнали... Вам, Григорий Иванович, не подсказывает память, когда вас угнали в Германию?
Последний вопрос на грани возможного, дальше уже все превратилось бы в допрос.
— Не помню... — ответил Родин.
И здесь он сказал правду. Вот она и легенда. Но интересно, чья легенда? Он сам импровизировал, отвечая на мои вопросы, под настроение, или это готовая легенда оттуда, так искусно им поданная?
— Не помню когда... С матерью меня вывезли. Прислуживал я на кухне. Помои выносил, курам, уткам и индюшкам корм разбрасывал. Это я хорошо помню. И как мать умерла, помню... Упала в хлеву, возле свиней, и не поднялась... А вот что с ней, почему она умерла, не помню... Правильно вы сказали, не знаю вашего имени-отчества.
— Никита Алексеевич! — сказал я.
— Правильно вы сказали, Никита Алексеевич! Буря, ураган... Однако я пойду мотор прогрею. Жалюзи у меня открыты, а ветер холодный...
Саша тоже хотела было встать, но я остановил ее взглядом. Пока Родин говорил только правду. Не углубляясь в детали, безопасную правду, для любой своей легенды, но правду. А теперь? Может быть, он хочет завести мотор и удрать, бросив нас на дороге, может, он почувствовал что-то недоброе. Бежать? Ему некуда было бежать, я об этом позаботился. Но вот попытается ли он убежать, это было очень важно.