— Хватит, — повторил я. — Просто… хватит, ладно? Со мной всё в порядке. Меня не ранили. Я, чёрт возьми, не умер.
Папа хмыкнул.
— Это не значит, что с тобой всё в порядке, Реван.
— О, да? А как насчёт Анджелы, медсестры отца Кейт? Её застрелили в голову. Она умерла. Как я вообще могу считать себя хоть сколько-то не в порядке, когда она, чёрт возьми, мертва?
— Реван…
— А как насчёт Кейт? А? Она пережила двенадцать часов настоящего ада. Её избили и... — Я сжал губы, не в силах озвучить остальные ужасы, через которые она прошла. — Должен ли я ныть о том, что со мной не всё в порядке после того, что пережила она?
Мама опустила голову, её рука всё ещё лежала на моей.
— О, милый…
— А Нейт? Что с ним? Он может, чёрт возьми, умереть. Он на операции уже… уже… я даже не знаю сколько времени, и я… — слово застряло в горле, и я сглотнул ком, тяжёлый и неприятный, который пытался меня задушить.
Я подумал, что это моё разбитое сердце.
— Я должен был что-то сделать, — прошептал я сквозь этот удушающий комок. — Я должен был остановить всё до того, как это началось.
Папа покачал головой, из его горла вырвалось глухое ворчание.
— Реван, послушай меня, хорошо?
— Я знаю, — сказал я. — Знаю. Перестать чувствовать вину. Перестать себя корить. Это ничего не меняет. Я знаю. Но не могу остановиться. Я должен был что-то сделать. Но был слишком медленным. Был слишком… я был слишком напуган.
— Ничто из того, что я скажу, не заставит тебя перестать чувствовать то, что ты чувствуешь, — со вздохом произнёс папа. — И у тебя есть право чувствовать всё это — я не стану у тебя этого отнимать. Но думаю, что к каждому пункту, за который ты себя коришь, ты можешь добавить что-то, что ты сделал. Ты нашёл Кейт. Ты остановил Донни, чтобы он больше никого не ранил. Ты это сделал, Реван, и это гораздо больше, чем сделал бы кто-либо другой на твоём месте.
Я поджал губы и боролся со свежей волной слёз, грозивших пролиться. Потом прочистил горло и открыл рот, чтобы что-то сказать, когда в зал ожидания вошёл врач.
— Вы родители Нейтана Мэннинга?
— Он наш сын, — без колебаний подтвердила мама, вскочив на ноги.
— С ним всё в порядке? — поспешил спросить я, прежде чем врач успел что-либо сказать.
— Меня зовут доктор Шустер. Я один из хирургов, которые оперировали Нейтана, — начал он, нервно потирая руки о халат, словно такие разговоры никогда не становились легче.
— Нейт жив? — нетерпеливо спросил я.
Доктор на мгновение замешкался, встретился со мной взглядом и неохотно кивнул.
— Пока да. Его состояние стабильно.
Я с облегчением выдохнул.
— О, чёрт, слава Богу.
— Следующие двадцать четыре часа будут критическими для определения, сможет ли он выкарабкаться. Он потерял много крови.
Мама кивнула, сдерживая слёзы.
— Мы можем его увидеть?
— Он без сознания, — предупредил доктор Шустер. — Но, конечно, вы можете его увидеть.
Через три часа после того, как Нейта перевели из операционной, в отделении интенсивной терапии зазвучали сигналы тревоги — кардиомонитор показал прямую линию.
Мама вскрикнула, папа выкрикнул имя Нейта, а я вскочил со своего места рядом с ним и бросился к посту медсестёр.
Через минуту тридцать две секунды его вернули к жизни.
Спустя сорок минут после того, как он заставил нас всех пережить сердечный приступ, Нейт открыл глаза, сдёрнул с лица кислородную маску и посмотрел на меня.
— Ты выглядишь ужасно, — прохрипел он.
— Надо бы дать тебе зеркало, — проворчал я.
Он начал смеяться, но тут же поморщился и выгнул спину.
— Полегче, милый, — сказала мама, беря его за руку.
Папа резко объявил, что пойдёт сообщить медсёстрам, что Нейт пришёл в сознание, и у меня возникло ощущение, что ему нужно пролить несколько благодарных слёз в коридоре.
Нейт откинулся на подушки, на его лице отразилась болезненная мука.
— Блин. Чувствую себя так, будто умер.
— Так и было, — пробормотал я. — Совсем недавно.
— Серьёзно, что ли?
— Ага, — пробурчал я, недоверчиво качая головой. Меньше часа назад я думал, что больше никогда с ним не поговорю, а сейчас делаю именно это.
Он снова начал хихикать, но остановился из-за кашля и стона.
— Чёрт, как больно. Что я тебе говорил, Реван? Только хорошие умирают молодыми. Они там на меня посмотрели и сказали: «О, твою мать, нет, этого — обратно».