– Но, сэр…
– Обещай, Гамильтон, я не хочу быть тем, кто творит страшное в и без того чудовищно жестоком мире. Не желаю быть рабом, я родился свободным, и таким же хочу умереть. Я могу отдать им всё, если потеряю её. Она готова идти на жертвы ради правосудия и ликвидации тайной секты, на которую я работаю всю свою жизнь. Боюсь, что я уже потерял её, а точнее, она никогда не была моей. Как оказалось, чтобы желать за что-то бороться, необходима существенная цель. Молли, как я того ни хотел, не является ей. И я понимаю, насколько это отвратительно, но сестру у меня будет шанс спасти, а вот эту женщину… она не даст мне этого сделать, потому что я ошибся в её чувствах. Она все их растратила на возможность добраться до меня и вернуть мне то, что я однажды ей показал. Самого себя. Я хочу сейчас услышать обещание, Гамильтон. Ты можешь обмануть меня в эту минуту, но пусть твоя рука не дрогнет, когда я буду на той стороне. Прошу тебя, сделай мне одолжение, – поворачиваюсь к мужчине и вижу в нём сейчас того самого солдата, готового исполнить приказ.
Он кивает мне и, хотя не в силах произнести вслух согласие, понимая, во что я превращу страну, если буду руководствоваться чужими идеями.
– Благодарю тебя за время, которое мы провели бок о бок. Оставь меня, – опускаюсь в кресло, стоящее за столом, и смотрю снова на план города.
– Я буду здесь, сэр. Если вам что-то понадобится, то я буду охранять дом, – он выходит из моей спальни, и я могу погрузиться в свои воспоминания.
Два дня никто не решается войти сюда, кроме Гамильтона. Бланш избегает меня, и это к лучшему, держит Молли подальше, это тоже хорошо, потому что в момент глубокого погружения в себя я могу причинить боль, не разбираясь, кто рядом со мной. Мне необходима была эта отсрочка, чтобы ясно и чётко осознать, что все слова этой женщины – правда. Я слышал их, когда висел на цепях в день своего девятнадцатилетия. После случившегося они ярко обсуждали это, пока моё тело терзали наказанием за желание узнать, почему она так со мной поступила. Я был там, проследив за ними, но меня поймали, заставив наблюдать, как ту девушку, ещё неделю назад, спящую рядом со мной, насиловало множество мужчин в масках. Чучело, в которое её поместили, я тоже видел. Как просил их не делать этого, а отпустить. Но меня держали подальше, чтобы потом проверить силу их воздействия на меня. Им удалось подавить моё сознание, объяснив это автокатастрофой, в которую я нечаянно угодил после разгульной вечеринки. А затем меня отвели к психологу, рассказав о том, что одну из ночей я провёл с женщиной и затем впал в депрессию. Ничего этого не было, как и я никогда не проводил много времени в загулах с кузеном и братом. Меня в это заставили поверить, как и их. Но воспоминания иногда пытались прорваться, и тогда мне позволяли иметь иллюзию, впоследствии утонувшую в более интересных моментах моей жизни. Со мной соглашались, чтобы не позволить вникнуть в суть дела, и это сработало до момента появления Бланш Фокс. Она была права, я предпочёл видеть в ней врага с самого начала, и все её слова бы передал Нейсону, подписав и ей, и сестре, и себе смертный приговор. Бланш верно поступила, внедрившись сначала в моё сознание, а затем удерживая в возбуждённом напряжении и в ожидании новой встречи. Она спланировала всё до мельчайших нюансов, убедив меня окончательно – её сердце уже давно мертво. Гадюка выполнила своё задание. Ей это удалось. Такие мысли вызывают во мне гордость за эту женщину. Но увы, прощание с ней для меня пытка.
– Сэр, снова приехал тот мужчина. Куб, – открывая дверь, сообщает мне Гамильтон.
– Сейчас спущусь, – кивая, поднимаюсь из кресла и направляюсь к лестнице, замечая, что Куб уже входит в дом, и его встречают Бланш с Молли.
Он немедленно начинает жестикулировать руками. Я этот язык не знаю, но вот Бланш легко понимает его, хмуро кивая.