— По сравнению с тем, что было, это царапина. Всё в порядке, мы в безопасности.
Ложь. Мы не были в безопасности. Скоро сюда нагрянет полиция, пожарные и люди Леона. Все мафиозные крысы уже разбежались по своим норам, а мы с Лэйн ничем не отличались от них. За нами также шла охота.
— Нас найдут. Надо уходить, — она попыталась приподняться.
Я мягко, но решительно прижал её плечи к продавленным пружинам дивана. В её глазах плескалось отчаяние, которое также хорошо было понятно и мне.
— Ты только что вернулась с того света, — мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал. — Хоть немного отдохни.
— Но…
— Лэйн, пожалуйста... — мой голос сорвался, обнажая ту боль, что грызла меня изнутри. — Ты не дышала. Я думал...
Она замерла, и в её глазах промелькнула искра осознания. Глубина испытанного ею ужаса, казалось, на миг парализовала её. Затем её пальцы вдруг вцепились в меня, нежно, но настойчиво, и потянули к себе.
— Подожди, — я с трудом выдохнул, мягко, но неумолимо остановив её движение ко мне.
Мои пальцы обхватили её запястья, создавая хрупкий барьер. Её взгляд стал растерянным, почти раненым.
— Элай?..
Я отвёл глаза. Говорить это было больно, но молчать — невозможно. Сейчас или никогда.
— Лэйн... — мой голос звучал хрипло, будто пропущенный через тернии. — Я научился одной вещи после того, как Сиян ушла к одному парню из спецназа, — мои пальцы непроизвольно сжались. — Она сказала, что я слишком... зациклен на работе. Что не могу дать ей того, что даёт он. И знаешь что? Она была права.
Я провёл ладонью по лицу, чувствуя шрамы, которых не было видно.
— Я... никогда не заставляю людей выбирать себя. Никогда. — Каждое слово обжигало горло. — Если кто-то считает, что его счастье… его место... где-то ещё — чёрт возьми, пусть идёт. Я не буду удерживать. Не вижу смысла... — я сжал челюсть, глядя куда-то в пыльный угол комнаты, — ...цепляться за тех, кто колеблется.
Наконец у меня хватило смелости посмотреть на неё. В её глазах читалось смятение, но я видел и себя — бледного, в рваной, запачканной сажей и кровью экипировке. Не героя, не спасителя, а изуродованного полицейского с демоном внутри. Но я продолжал, теперь глядя прямо в них:
— После Сиян я дал себе слово — только честный выбор. Не из жалости, не из долга. Не потому, что рядом нет никого... — мой взгляд на миг скользнул в сторону окна, где вдалеке пылал особняк, — и уж точно не потому, что я вытащил тебя из огня. Если ты остаёшься... — мои ладони мягко сжали её запятье, — это должно быть потому, что ты так решила. Что это твоё место. Со мной. Я хочу быть... осознанным выбором. Не по умолчанию. Не единственным выходом из ада.
Я глубоко вдохнул, втягивая запах гари, пыли и её едва уловимый, знакомый аромат сквозь сажу. Голос дрогнул на последнем слове:
— Я заслуживаю того, кто видит... эту ценность. Кто понимает, что мы... можем дать друг другу. Не того, кто остаётся, потому что ему некуда идти. — Мои пальцы разжались, освобождая её руки. — Дверь... — я кивнул к выходу, — она открыта. Всегда. Как тогда для Сиян. Как сейчас для тебя.
Я замолчал. Это не был ультиматум. Я давал ей выход. Прямо сейчас. Зная, что она может им воспользоваться. Зная, что, возможно, должна им воспользоваться.
Она смотрела на меня. Её глаза, еще недавно полные отчаяния, теперь горели каким-то странным, непонятным мне огнем. Страх? Гнев? Жалость?
Тишина в заброшенном домике стала оглушительной, разрываемой только треском свечей и нашим неровным дыханием.
Она рванулась вперёд — не прочь от меня, а ко мне, с такой силой, что я едва удержал равновесие. Её горячие губы нашли мои.
Слова действительно были лишними. Я ответил с той же страстью, в котором растворились все запреты, все страхи, все те месяцы мучительного отдаления. Огонь особняка, Леон, задание — всё это перестало существовать. В этот момент существовала только она.
Всё, что копилось во мне месяцами — страх потерять её, злость на себя, эта проклятая нежность — вырвалось наружу. Я вцепился в её волосы, чувствуя под пальцами шелковистые пряди, пропахшие гарью и её неповторимым ароматом. И как её сердце бьётся под тонкой тканью платья, словно пойманная в клетку птица.
Она вздохнула мне в рот, и этот звук — хриплый, надломленный — заставил моё собственное сердце остановиться на мгновение. Её руки лихорадочно рвали застёжки моей куртки, а ногти царапали кожу, оставляя на ней невидимые метки. Каждое прикосновение обжигало мою кожу, словно клеймо, — жива, жива, жива.
Бронежилет упал с моих плеч. Её ноги обвили мои бедра с силой, которой я не ожидал от её обессиленного тела. Её кожа, несмотря на холод заброшенного дома, горела под моими пальцами, как будто тот самый пожар перекинулся на неё… на нас.