Позади себя я чувствовал её панику, её неровное дыхание, которое ещё минуту назад было такое спокойное, когда она лежала у меня на груди.
Тишина натянулась, как струна перед разрывом.
— А вот и наши голубки, — голос Леона прозвучал тише обычного, но от этого стал в сто раз опаснее. Как шипение змеи перед ударом.
Адреналин, едкий и жгучий, хлынул в кровь. Я почувствовал, как Лэйн инстинктивно прижалась ко мне. Её страх — острый, живой — пронзил меня, заставив сердце биться в бешеном ритме. Мои мышцы напряглись, превратившись в броневой панцирь.
Я не отступил. Не мог. Не позволил бы.
Я был её щитом.
И пусть этот щит трещал по швам от внутреннего напряжения и гнева, он стоял. Между ней и ледяной яростью Леона.
Леон оценивающе окинул нас взглядом, словно решая, с чего начать свою месть.
— Даю вам пять минут, чтобы одеться, — бросил он, швырнув мне мои брюки.
Охранники не спешили уходить. Один из них — невысокий, но при этом крепкий, с лицом, изуродованным шрамом, — не отрывал взгляда от Лэйн. Его грязная ухмылка взбесила меня.
— Пошёл прочь, — прошипел я, сжимая кулаки.
В ответ он лишь плюнул на пол, насмешливо склонив голову.
Но Леон резко одёрнул его:
— Не надо. Унижать этих голубков — моя привилегия.
С этими словами и с презрением в глазах он развернулся и вышел, оставив за собой тяжёлый шлейф угрозы. Охранник, недовольно хмыкнув, поплёлся за ним.
И я тут же обернулся к Лэйн. Она дрожала.
— Э... Элай... мне страшно… — её голос прерывался, а в глазах стоял ужас. — Он... он убьёт нас...
Я схватил её за щёки, заставив посмотреть на себя.
— Нет. Не позволю, — голос сорвался на хрип, когда я попытался её утешить, но получалось плохо. Слёзы катились по её лицу, оставляя мокрые дорожки на запылённой коже. Я крепко обнял её, прижав к себе, стараясь передать хоть каплю уверенности, — Успокойся, Лэйн. Всё будет хорошо. Но в воздухе висела непроизнесённая правда — мы оба знали, что это ложь.
Я поднял её платье и осторожно помог надеть, стараясь не касаться синяков на её бледной коже.
Она вздрагивала от каждого прикосновения.
Боится меня? Или, может, сожалеет о нашей ночи?
Сейчас это не имело значения. Главное — её безопасность. Позже у нас обязательно появится возможность всё обсудить и решить наши недоговорённости.
— Лэйн, встань, я застегну платье, — мой голос прозвучал приглушённо, будто боялся разбить хрупкую тишину между нами.
Она застонала, пытаясь подняться. Её пальцы впились в моё плечо — слабые, дрожащие, но отчаянно цепкие. Я почувствовал, как её ноги подкашиваются, и крепче обхватил её за талию, притянув к себе.
— Держись за меня...
Наклонившись, я поднял её каблуки — чёртовы, неудобные, но такие соблазнительные вчера вечером. И тут мой взгляд скользнул вниз...
По внутренней стороне её бедра, той самой нежной, чувствительной коже, которую я целовал всего несколько часов назад, медленно стекала белая струйка.
Это было моё семя. Оно блестело на её коже, словно последнее свидетельство нашей близости.
— Ах, Элай, у меня там... — её шёпот сорвался, губы задрожали.
— Всё в порядке, — смущённо ответил я, вытирая рубашкой свою сперму с её кожи. Затем поднёс её руку к губам и оставил лёгкий, едва ощутимый поцелуй.
В нём была вся моя благодарность, всё немое обещание:Я не жалею. И если бы у меня был выбор—я бы снова выбрал тебя. Снова и снова.
Я пытался передать ей без слов – через каждый жест, через каждое прикосновение — что та ночь значила для меня.
Что она была не ошибкой.
Не слабостью.
Не минутным безумием.
А чем-то настоящим.
Мои пальцы бережно застёгивали пуговицы на её платье, словно боялись повредить хрупкие воспоминания. Взгляд скользил по её коже, запоминая каждый след, каждую отметину, оставленную моими губами.
Я не знал, видела ли она это. Понимала ли, что для меня это было не просто «проведённой ночью»... Но я надеялся.
Надеялся, что когда-нибудь — если нам удастся выбраться живыми — у нас будет ещё много таких ночей. И не только ночей.
Я хотел признаться ей, что мечтал о её смехе по утрам. О её раздражённом взгляде, когда я делал что-то не так. О её теле, прижатом к моему не только в темноте, но и при свете дня.
Но я просто держал её, чувствуя, как она дрожала, и молился, чтобы у нас вообще оказалось это «будущее».
Когда мы оделись, охранники выволокли нас на холодный утренний воздух. Резкий переход от спёртой духоты убежища к ледяному ветру обжёг лёгкие, заставив на мгновение потерять ориентацию. Лэйн пошатнулась, и я инстинктивно подхватил её, почувствовав, как её тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Каждое её движение давалось через боль — это читалось в напряжённых мышцах, в прерывистом дыхании, в том, как она сжимала мою руку, словно боясь упасть. Всё кричало о том, как близко она была к краю.К тому краю.