Я протёрла глаза, пытаясь стереть дымную пелену — не мираж ли это? Но он не исчез. Если он был здесь — значит, я жива. Страх сковывал тело ледяными цепями, но надежда — острая, как лезвие бритвы — резала его оковы, гнала вперёд.
— Элай! – сорвался с губ крик, рвущий горло.
Тишина поглотила зов. Я сделала шаг — и ноги подкосились, будто налитые свинцом. Упав, я поползла к нему, цепляясь пальцами за скользкий, закопчённый паркет.
— Элай, это я! Лэйн! – голос звучал хрипло, отчаянно.
Тишина давила. Лишь скрежет ногтей по полу да бешеный стук собственного сердца оглушали меня. Он не шевелился. Не дышал. Когда я оказалась вплотную, различались детали: рваные края рубашки, странная тёмная влага, сочившаяся вдоль позвоночника, впитывающаяся в ткань капля за каплей...
Я добралась. Собрав последние силы, поднялась.
— Элай… — шёпот сорвался с губ, когда я протягивала дрожащую руку. — Спасибо… что нашёл…
Пальцы коснулись плеча. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, будто прикасалась не к человеку, а к могильной плите. И липкость — густая, противная, въедающаяся в кожу.
Он не реагировал. Тогда я, стиснув зубы, впилась пальцами в его плечо и резко повернула к себе.
И мир рухнул.
То же лицо. Но глаза... Нет, не глаза. Широкая чёрная повязка из грубой ткани туго стягивала его глаза. Она была промокшей насквозь тёмно-бордовой, почти чёрной кровью. Она сочилась из-под краев, стекая густыми каплями по его мёртвенно-бледным щекам, по шее.
А сама шея...
На ней зияла ужасная, глубокая рваная рана — будто горло перерезали не ножом, а клыками дикого зверя. Кровь запеклась коркой, но свежая алая струйка всё ещё пульсировала из глубины, будто его сердце упрямо продолжало биться вопреки смерти.
И грудь...
Рубашка была разорвана, обнажая ещё несколько таких же зияющих ран, из которых сочилась тёмная, почти чёрная масса. Он весь был в крови — старой, бурой, и свежей, ярко-алой.
— Э...Элай... — выдохнула я, чувствуя, как ноги подкашиваются.
Ужас сковал всё тело. Это был не просто раненый Элай. Это... труп. Оживший? Или моё сознание рисовало самое страшное?
И тогда он среагировал.
Его голова резко дёрнулась в мою сторону. Несмотря на плотную, пропитанную кровью повязку, я ощутила, как под ней открылись глаза. Невидимые, но осязаемые. Их взгляд — ледяной и пустой, как у мёртвой рыбы, выброшенной на берег — упёрся в меня.
Затем он резко вытянул руку, дрожащим пальцем указав на что-то позади меня. Я обернулась.
Белая дверь.
Абсолютно белая, с едва заметной подсветкой по краям. Чистая, нетронутая, словно вставшая сюда из другого мира.
Я перевела взгляд обратно на него.
— Это дверь ведёт наружу? Домой? — голос дрожал.
Он едва заметно кивнул.
В груди вспыхнула дикая, нервная надежда. Выход. Есть выход! Мы сможем выбраться!
— Тогда что мы стоим? Пошли!
Я схватила его руку — холодную, как мрамор в зимнюю ночь, — и вздрогнула от отсутствия в ней хоть капли тепла. Но он не сдвинулся с места.
— Что такое? Пошли, нам нужно вернуться!
Его губы — бледные, потрескавшиеся — дрогнули.
Из них вырвался хриплый, едва слышный шёпот, больше похожий на предсмертный стон:
— Ме...ня...нет.
Эти слова повисли в пространстве, как похоронный звон. Внезапное осознание ударило с леденящей ясностью — передо мной лишь пустая оболочка, бледная тень того, кто когда-то был моим Элаем. Его больше не существовало ни здесь, ни где-либо ещё. Но сердце яростно отказывалось принимать эту правду.
— НЕТ! ЭЛАЙ!
Мой крик разорвал мёртвую тишину зала.
— Я без тебя никуда не уйду! Ты же обещал... не умирать... Не оставлять меня...
Я вновь взглянула на него — на его мёртвенный взгляд сквозь кровавую повязку, на раны, из которых теперь хлестала кровь. Вид этого кошмара вырвал из меня пронзительный вопль, и...
* * *
...и я проснулась. Резко, с хриплым всхлипом, будто вынырнула из ледяной бездны. Сердце колотилось, как пойманная птица в клетке грудной клетки, пот стекал по вискам солёными ручьями. Жёсткая койка, полумрак медпункта — реальность медленно проступала сквозь пелену кошмара. Не Весперов Холм. Не тот проклятый коридор. Но страх остался — живой, острый, впившийся в рёбра как осколок разбитого зеркала.
Элай...
Кошмар. Слишком ясный. Слишком... правдивый. Я зажмурилась, но кровавая повязка и зияющие раны продолжали плясать перед глазами.
И тогда — прозрение.
Воспоминание ударило, как током: кабинет Леона. Пистолет в его руке. Направленный на Элая. Выстрел? Не помню. Неужели... смерть Элая не кошмар, а реальность…