Однако в день, когда я впервые ступила на порог «Школы живописи Возничего», Владимир испытывал жутчайшее похмелье. Поэтому мне почти не досталось его обаяния – он лишь вымученно улыбнулся и произнес хриплым голосом:
– Не буду вам мешать, готовьтесь. Побеседуем после занятия, если вы не против.
И не интересуясь больше, против я или нет, махнул рукой направо:
– Зал там. Если понадоблюсь, буду у себя.
И, шлепая тапками, скрылся там, откуда вышел. Было ясно как божий день, что обсуждать рабочие вопросы этот человек сейчас не способен.
Так и не увидев больше никого, я прошла в зал для занятий.
Там все было уже приготовлено: расставлены мольберты, краски нужных оттенков аккуратно выдавлены на палитры. Перед мольбертами выставлена большая фотография морского берега с песчаным пляжем, с которой предполагалось писать пейзаж.
Свет лился внутрь через большие чистые окна. В углу на простых деревянных тумбах стояли гипсовые слепки частей человеческого тела, геометрические фигуры и прочие атрибуты, необходимые художественной школе.
На стенах висело несколько работ – портреты женщин. Очень эмоциональные, выполненные крупными смелыми мазками. Я остановилась около них, гадая, кто же автор. В том, что писал их один человек, сомнений не было: у каждой модели были детально выписаны глаза, нос, губы. Проработаны до мелочей складки кожи и мелкие морщинки. Но чем дальше от центра, тем более размытыми становились линии, а фон и вовсе исчезал в темной дымке.
Особенно долго я задержалась у одной работы: брюнетка средних лет, очень красивая, с выразительными крупными чертами, задумчиво смотрит в окно. В одной руке держит сигарету, другой обнимает себя. Несмотря на эффектную внешность женщины, впечатление картина производила жутковатое. Я тут же вспомнила Мунка с его тревогой, пронизывающей любую работу. Во взгляде огромных, обращенных на оконное стекло глаз, плескалось столько отчаяния и боли, столько страха, безысходности, горя, что я невольно поежилась, мысленно кланяясь мастеру, написавшему этот портрет. «Хотела бы я знать, кто это такая!» – подумалось мне.
Когда мы впоследствии сблизились с Возничим, однажды за дружеской беседой, изрядно подогретой вином, я осмелилась спросить про этот портрет. Его история не давала мне покоя. Владимиру не очень хотелось рассказывать – портрет будил в нем тяжелые воспоминания. К тому времени я уже знала, что на картинах он писал женщин, с которыми когда-то был близок.
Возничий никогда не брал заказы на портреты. Говорил, это пошло. Если уж решил зарабатывать живописью на хлеб, будь любезен писать то, что требуется заказчику! Ничего личного в картины за деньги он предпочитал не вкладывать. Портреты же были для него совершенно особым видом искусства. Я удивлялась, зачем он вообще выставлял их напоказ при таком трепетном отношении, на что шеф отвечал, что искусство не терпит запыленных чуланов. Если есть картина, значит, у нее должен быть зритель.
Он писал портреты своих любовниц и муз. Женщин, которыми восхищался. И обычно охотно делился подробностями связи, которая привела к созданию той или иной работы. Но с этим портретом все обстояло иначе. Когда я после выпитого шабли призналась в том, что сгораю от желания узнать о женщине на нем, Возничий нахмурился, глубоко вздохнул и хмуро произнес:
– Это Света. Ее с нами больше нет.
– Почему? – робко спросила я.
– Погибла. Вышла из этого самого окна, которое на картине. Я писал ее всего за несколько дней до того, как…
Он запнулся.
– Заканчивал портрет уже после… Ну, ты понимаешь, после чего.
– Прости, – произнесла я и с сожалением подумала, что не стоило лезть к нему в душу.
– Все в порядке, – отмахнулся он и отвернулся, как мне показалось для того, чтобы смахнуть слезу. – Это давняя история.
В резком электрическом свете его мрачное лицо казалось старше своего возраста. Морщины проступили резче, складки у рта обозначились жестче, а небритые щеки приобрели нездоровый оттенок. Возничий редко кому открывался по-настоящему. Обычно люди видели в нем талантливого педагога, мастера работы в разных жанрах, ироничного весельчака и приятного собеседника. Но никому из людей, плативших ему, Возничий не позволял видеть себя настоящего: хлесткого на слово, очень искреннего, никогда не жалеющего себя, и в общем-то, несчастного человека.