Даша сидела на том же стуле в кухне, где он ее оставил. Егор уселся на стул, посадил девочку на колени, прижал к себе и долго-долго гладил ее по волосам. В глазах у него стояли слезы. Смахнув их рукой, он повернул ребенка лицом к себе и посмотрел внимательно прямо в глаза.
— Даша…
Ребенок непонимающим взглядом уставился на него, и от этого взгляда хотелось уже не просто плакать, а биться в истерике, упасть на пол и кричать до потери голоса («а лучше пульса» — шепнул ему кто-то засевший у него в сознании). Однако он усилием воли взял себя в руки.
— Даша, мы скоро уйдем. Завтра утром. Зайдем к тебе домой, возьмем вещи, которые могут тебе понадобиться, а потом уйдем.
— Далеко? — у девочки в глазах не было любопытства, вопрос она задавала с детским безразличием.
— Не знаю, милая. Скорее всего, далеко. Очень далеко.
— А как же мама? — в голосе ребенка снова послышались плаксивые нотки.
— Мама уехала. Мы тоже туда пойдем. А может, поедем. Она нас будет ждать…
— Правда? — никакого энтузиазма во взгляде, лишь холодная отстраненность.
— Честное слово, солнышко. Обещаю тебе.
— Ну тогда пойдемте… — вяло кивнул ребенок, потерев глазки кулачками и зевнув.
— Ты иди, ложись. Выспись, как следует.
— Не пойду.
— Почему, Дашенька?
— Я боюсь, — ребенок снова готов был заплакать.
— Чего ты боишься?
— Боюсь, что проснусь, а вас рядом нет. Боюсь, что вы уйдете без меня. Как мама.
— Я тебе обещаю, милая, что никуда без тебя не уйду. Если меня рядом не увидишь, когда проснешься, значит, я просто ушел по делам. Я обязательно вернусь, обещаю тебе. Вернусь, и мы уйдем вместе.
— Ну хорошо, — со свойственным ребенку простодушием кивнула девочка и слезла с его колен. — Тогда я пойду, посплю. Мама говорит, что хорошие дети должны ложиться спать пораньше, а не сидеть допоздна.
«Говорила» едва не вырвалось у Егора, но он вспомнил, что говорит с маленьким ребенком, да еще и с немного заторможенным ребенком. Даша поднялась по ступенькам на второй этаж и улеглась на его кровати. Он проверил, удобно ли ей, а затем спустился и вышел во двор. Теперь надо было начинать действовать. Егор направился по улице, заходя в дома, и, где находил бензин или еще какие-либо горючие жидкости, разливал их в домах, а остатки выплескивал на улице. Несколько дней стояла удушающая летняя жара, и весь мир, казалось, был иссушен зноем. Это значило, что гореть будет славно даже без бензина, керосина или солярки. А при наличии таковых — еще лучше. Уже стемнело, когда Егор с полной канистрой в руках вернулся домой. Тихо прокравшись наверх, он увидел, что Даша спокойно спит. Это было главное — если бы ребенка мучили кошмары, было бы сложнее. Сам он улегся в соседней комнате и долго прислушивался, не заплачет ли девочка за стенкой, пока его самого не сморил сон.
Катя пришла в себя и огляделась, сперва не понимая, где находится. В забытьи ее мучил жестокий кошмар: она была на улице в парке абсолютно одна, вокруг не было никого, и лишь единственный фонарь, покачиваясь, освещал улочку своим слабым светом. А за гранью светового круга было абсолютно темно. Конечно, она прекрасно знала, что парк Горького, на который был похож парк из ее кошмара, вовсе не такой темный, что он гораздо более ярко освещен. Но ведь во сне, особенно в кошмарном, все могло быть. И мрак там, куда не доставал раскачивающийся фонарь, был непроглядным. И оттуда из темноты к девушке тянулись десятки хищных лап, заканчивающихся длинными и острыми как бритва (она в этом не сомневалась) когтями. Страшные глаза вдруг появлялись в темноте и снова пропадали, чтобы появиться у нее за спиной. Кричать Катя не могла, хотя крик ее буквально душил. Она повернулась, чтобы убежать, но, как и бывает обычно во сне, воздух превратился в густой кисель, и каждое движение давалось с превеликим трудом. А жуткие когтистые лапы и полные ненависти глаза становились все ближе и ближе, вот только их обладатели пока оставались невидимыми. Но продолжали приближаться.