— Что, в России, как всегда, запрещено правду показывать? — от звуков голоса, неожиданно раздавшегося из-за спины, Антон подпрыгнул на стуле и обернулся. Ракитин, собственной персоной, спустился из своего кабинета в ординаторскую. Сначала Ковалев подумал, что главный врач тоже уже приближается к крайней стадии болезни — он шатался довольно ощутимо. Но затем он уловил запах и понял причину шатания. Иван Николаевич был мертвецки пьян. Так, что еще мог стоять на ногах, но вот ровное вертикальное положение занять уже не мог. — Что передают?
— Ничего хорошего. Иван Николаевич, с вами все в порядке?
— Нет, Антош. И я сомневаюсь, что с кем-то в данный момент что-то в порядке, — он глупо хихикнул, и от этого звука у Антона мурашки побежали по коже — столько мрачного отчаяния в нем было. — Я ночью звонил своим знакомым в пару больниц… Люди мрут, как мухи…
— Иван Николаевич…
— Знаю, я пьяный. Чистый медицинский спирт, ощутимо помогает. Бьет в голову с точностью профессионального боксера и позволяет не задумываться о происходящем. У нас ведь тоже есть потери среди персонала?
— Да. Марина, Игорь, Виталик… — начал перечислять Антон, но главврач его перебил.
— Можешь не продолжать. Этот список вскоре станет больше. Гораздо больше…
— Может, вам лучше все-таки взять себя в руки? — в голосе против его желания прозвучала вовсе не злость, в нем сквозило отчаяние.
— А зачем? Я звонил домой. Трубку никто не берет. Моя дорогуша, — он снова издал смешок, — она всегда может подойти к телефону. В любое время, в любом самочувствии. А тут одни долгие гудки. Боюсь подумать, что случилось то же самое, что происходит, похоже, повсюду.
— Может, все не так плохо…
— Оставь, Антон! Болезнь, появившаяся ниоткуда, убивает людей, одного за другим! Мы, врачи, ничего не можем сделать! А ты говоришь, что все не так плохо! — он сделал паузу, посмотрел по сторонам, как будто что-то искал, потом снова повернулся к врачу. — Извини, Антон. Нервы совсем сдали. Пойду-ка я, наверное, у себя в кабинете прилягу…
— Иван Николаевич, что нам делать?
— Что хотите, — голос был сухой и безжизненный. — Я бы посоветовал бежать отсюда подальше, попытаться спастись, но судя по сегодняшним новостям, болезнь прогрессирует повсюду, поэтому бежать некуда. В кабинете я смотрел утренние новости. Говорят, в Европе и в Штатах все то же самое.
Лежавшая на кушетке без сознания медсестра, ее болезнь тоже зацепила под утро, заворочалась, пришла в себя и застонала. Ракитин долго смотрел на нее, затем мрачно усмехнулся и повернулся к Антону. На губах его была улыбка, но вот в глазах застыло выражение отчаяния вперемежку с ужасом.
— Вот и еще одна готовится отойти в лучший мир. А ведь совсем еще молоденькая…
— Думаете, шансов ни у кого нет?
— Думаю, ни у кого. Сегодня вроде бы только второй день, но ни про единого выздоровевшего я не слышал. Сплошь и рядом только смерть, — он закашлялся, и выражение ужаса в глазах стало доминирующим. — Похоже, я на очереди.
— Я не верю! Можно ведь что-то предпринять…
— Боюсь, еще два-три дня, и что-либо предпринимать будет уже некому. И не для кого. Я вот смотрю, ты еще держишься. Молодец. Дай Бог тебе здоровья. Хотя я бы на это сильно не рассчитывал…
После своего мрачного пророчества главный врач развернулся, пошатнувшись, и вышел из кабинета, провожаемый мрачным взглядом Антона. Мрачным не потому, что Ракитин был, по его мнению, не прав, или опустил руки, а как раз наоборот, он соглашался мысленно со всем, что сказал ему тут друг его покойного отца. И настроения ему это не улучшало. Совсем наоборот.
Антон приблизился к медсестре и с беспокойством посмотрел на ее искаженное страданием лицо. Видимо даже в этом полузабытьи ее мучила боль. Хрипы в легких были слышны с расстояния в несколько шагов. Тихо ступая, стараясь не потревожить больную (хотя он сильно сомневался, что ее чем-то потревожит, даже если приведет в ординаторскую целый симфонический оркестр), он вышел из кабинета и отправился на очередной обход. Ракитин был к несчастью прав, болезнь распространялась, устраняя все препятствия со своего пути, не помогали ни антибиотики, ни жаропонижающие средства. Однако Антон себя считал порядочным врачом и пытался этому званию соответствовать. А значит, ему предстояло делать все возможное для пациентов, пусть даже просто быть рядом с ними, провожая в последний путь, пока он не свалился бы от усталости, или болезнь не свалила бы его самого.