— Спрашиваешь, почему я тебя ненавижу? – Мелвин делает угрожающий шаг в мою сторону, пока я каракатицей пячусь от него. – Нет, это не ненависть. Это презрение. Ты меня жутко бесишь и противна с самого начала. Думаешь, очаровала отца милым личиком, похлопала невинными глазками, другие тоже поведутся на это? Как бы не так. Я не идиот и позабочусь о том, чтобы тебя в ближайшее время в нашем доме не было.
Затем Мелвин медленно проводит большим пальцем по ране, собирая сочащуюся оттуда кровь, подносит палец ко рту и показательно слизывает алую жидкость, глядя мне прямо в глаза.
— Ни тебя, ни твоих тварей, приживалка. Поняла меня?
Но последний вопрос не подразумевает ответа, поэтому сын Оливера уходит. А я так и остаюсь лежать на полу сжавшись в комок и заходясь в глухих рыданиях. Почему он так со мной? За что?
— Мамочка, папочка, Кит…где же вы?
***
Не знаю, сколько проходит времени, пока я продолжаю лежать на полу среди комьев субстрата и осколков стекла. Но, очевидно, много. Сьемки для блога закончены, так как я больше не слышу голосов, доносящихся с первого этажа. Меня посещает вялая мысль, что у Оливера и миссис Форисберг возникнут вопросы, после увиденного здесь. Ведь кто-то должен будет здесь прибраться. Удивительно другое, что до сих пор в эту комнату никто не примчался, крики и нашу возню с Мелвином не услышал бы только глухой.
Да и что мне отвечать, если спросят? Что их долбанутый сынок специально скинул террариум с тумбочки? Что раздавил моего паука?
Так и вижу, как миссис Форисберг заявляет, что я нагло лгу и оговариваю ее сына, и что он вовсе не причем. Остается Оливер. Возможно, док выслушает меня и даже поверит, но что с того? Сильвана не вернуть, а свое отношение ко мне Мелвин наглядно продемонстрировал. Остается надежда, пусть и крошечная, что док поговорит и вразумит сына.
С этими мыслями соскребаю себя с пола и выхожу из комнаты. Хочу найти Оливера и рассказать ему первому, прокручиваю в голове фразы, с чего начну.
— … твои методы не работают. Интересно, какое воспоминание будет следующим? – доносится из приоткрытой двери в столовую.
— Гипноз не стирает воспоминания полностью, только блокирует. Я их предупреждал об этом.
Резко затормозив, прислоняюсь к периллам, не хочу быть обнаруженной раньше времени. Почему-то мне кажется, что Оливер и миссис Форисберг сейчас говорят обо мне.
— Я была права, Олли. Ты не должен был ввязываться во все это. Господь всевидящ и покарает тебя.
— Кэтрин, ничего ужасного я не сделал, поверь, - слышится звон чашки о блюдце, наверняка, Оливер пьет свой вечерний кофе. - Девочка под нашим присмотром. Подумаешь, лишил ее нескольких воспоминаний. Ей же жить без них легче.
И тут до меня доходит, что все то время пока я знакома с Оливером, он воздействовал на меня гипнозом?!
Получается, он мог оказывать влияние на меня, мои решения могли быть его решениями.
— Это правда, Оливер? – выхожу из своего укрытия.
Миссис Форисберг, очевидно, монтирует ролик за ноутбуком. Увидев меня, ни единый мускул не дернулся на ее веснушчатом лице. Оливер же, не донеся чашку до рта, ставит ее обратно на стол и мгновенно расплывается в привычной улыбке.
— Дорогая, присаживайся. Я сейчас тебе все объясню.
Одной рукой Оливер отодвигает стул рядом с собой и хлопает по нему, приглашая сесть. Все еще пытаясь переварить услышанное, медленно присаживаюсь рядом с доком.
— Слушай мой голос, Элла, и смотри сюда, - Оливер щелкает пальцами перед моим носом, прежде чем вязкий туман проникает в мое сознание.
Глава 9
Наттвинд, Ущелье Скуругата
4 года спустя. Наше время
НОА
Еще одна неудача, мой личный провал.
— Б**дь! Б**дь! – в глазах темнеет от нахлынувших эмоций.
Со злости бью кулаком об стену, отчего костяшки мгновенно обагриваются кровью. Стены моей лаборатории покрыты кристаллами кварца, был бы удар чуть сильнее и перелом руки обеспечен. На людях я скуп на эмоции, проявление их – показать свою слабость. Но сейчас я один и меня распирает от гнева. Опять просчитался, хотя был уверен в действии формулы.
Подхожу к хирургическому столу, на котором неподвижно лежит доказательство моего фиаско. Напрягаю память, похоже, ее звали Майя, но сейчас она для меня просто номер сорок два. Сорок два – цифра, никто, пустая оболочка. Безжизненное тело. В рассеянном свете бестеневых ламп кожа этой несчастной кажется еще бледнее, прозрачной словно фарфор. Темный шелк волос свисает с хирургического стола и почти касается холодного пола.
Так не годится.
Одной рукой я сгребаю волосы и наматываю их на разбитый кулак.