Иерихон повернулся туда, где пентрош вошел в комнату, и прикрыл глаза от навязчивого света своего фонаря.
-Я слышал звуки боли. Я просто проверял, как там мой сокамерник.
-Отойди от него. Вы двое должны оставаться отдельно в этой камере, согласно приказу доброго епископа .
-Если мы должны оставаться порознь, зачем помещать нас в одну камеру?
-У меня нет ни времени, ни желания отвечать на ваши вопросы. А теперь возвращайся в свой угол.
Подавив упрямое желание ослушаться, барон сделал, как было приказано, и отодвинулся в другой угол комнаты.
-Знай, что если это обман или черная магия в твоем рукаве, юный лорд, имя и титул, которые ты носишь, не будут иметь значения.
-И когда вы обнаружите, что здесь нет никакой черной магии или обмана, я буду ожидать извинений.
-Прикуси свой язык. Зло всегда проявляет себя.
Пентрош вышел из комнаты, закрыв за собой дверь и выключив свет.
Вздохнув, барон прислонился спиной к кирпичам, стараясь не поцарапать раны о шероховатую поверхность. Сначала он уставился в темноту комнаты, гадая, что жило внутри этих теней. Или нет, в зависимости от того, как могло бы обстоять дело. Он размышлял о потрескивающих звуках и расколотых кирпичах, которые вернулись в свое целое состояние. Что это была за странная аура, которая окутала камеру? Почему некоторых из тех, кто страдал от недугов, держали в лазарете, в то время как другие были заключены в камеры? Неужели Виллема тоже пытали?
Так много мыслей и вопросов пронеслось в его голове, взволнованных и кружащихся, как кипящий котел неизвестности. Ответы, на которые он, скорее всего, там не найдет.
Он снова закрыл глаза, возвращаясь в сон без сновидений.
Прошло совсем немного времени, прежде чем в камеру просочился свет, и дверь распахнулась. Вошел епископ в сопровождении своего священного кружка бешеных собак в рясах. Они схватили барона с обеих сторон и рывком поставили его на ноги. Развернувшись, он повернулся лицом к зарешеченному окну, спиной к епископу, все еще с неослабевающим ожогом от незаживающих порезов.
Шаги приближались к нему. В мертвой тишине епископ Венейбл раздраженно выдохнул через нос. Он ткнул концом своего посоха в одну из все еще незаживающих ран мальчика, и барон издал рычание агонии.
-Мальчик исцеляется по своему желанию. Другого объяснения нет. И он будет сломлен, чтобы мы могли узнать правду.
Тяжесть отчаяния опустилась у барона под ложечкой.
18
ФАРРИН
На небольшом выступе, который я использовала в качестве скамейки, рядом с окном библиотеки, я смотрела вниз, туда, где собаки обнюхивали двор, пока Аня и еще одна уборщица снимали белье с бельевой веревки. Укол ревности пронзил мое сердце, когда я увидела, как молодая служанка протянула руку, чтобы погладить Цербера, который не рычал, не лаял и не кусался. Он стал доверять им в мое отсутствие, и хотя Иерихон признал бы меня человеком, который позволил другим завоевать это доверие, мне не становилось легче от осознания того, что я каким-то образом его потеряла.
Объединяющий разговор, который у меня был с Иерихоном, все еще тяжелым грузом лежал у меня в груди. Я ненавидела то, что все должно было быть таким сложным в царстве демонов. Не могло быть так, что мы просто сблизились бы, и все тут. Им пришлось добавить какой-то странный нюанс вуайериста и вдобавок ко всему осуждение.
С тоскливым вздохом я снова обратила внимание на книгу в своих руках –Нумерологию ангелов.
То, что я постоянно видела 777 во снах, не было совпадением, и благодаря маниакальному интересу моего отца к ангелам, а также моим собственным исследованиям, я знала, что за этим кроется нечто большее. Я просто не знала, какое это имело отношение, в частности, ко мне.
Большинство человеческих упоминаний описывали божественную символику – удачу, успех, путь к чему-то хорошему. Типичный представитель нашего вида, всегда ищущий способ сорвать куш в жизни.
Я бы узнала лучше. Вселенная не раздавала халяву просто так. Даже хорошее требовало обмена, и предоставьте это тексту, написанному настоящим ангелом, чтобы прояснить этот момент.
Согласно книге, 777 не обязательно было чем-то позитивным. Это служило предупреждением о переменах и, однажды увиденное или пережитое, означало, что возврата к прежнему не будет.
Нельзя отменять то, что уже было приведено в движение.
Что могло означать множество вещей, но, учитывая, что худшей из моих забот было скорое превращение в демона, собирающего души, казалось довольно очевидным, что пытались сказать мне небеса.
Я былп обречена на Ад, несмотря ни на что.