Джулии захотелось плюнуть ему в лицо. Ей был противен сам звук его голоса, произносившего эти чудовищные слова. Он еще смел извиняться за самое лучшее, самое светлое и чистое, что подарил ей после этих шести лет! Он втоптал в грязь не только свои, но и ее поцелуи, и это ударило по ней больнее всего.
— Нашли что вспоминать, — холодно усмехнулась Джулия. — Я уже и не помню о таких пустяках.
— Пустяки? — мрачнея, переспросил Габриель. — Это были вовсе не пустяки.
Он задумался, стоит ли спросить ее о записке, и решил, что не стоит. Еще неизвестно, как это на нее подействует.
— Я вижу, в каком вы состоянии. Да и я не в лучшем, но вы хотя бы трезвая, чего я не могу сказать о себе. Давайте закончим этот разговор, пока он не завел нас в дебри. — Он говорил отрывисто, выбрасывая слова, как льдинки. — До свидания, мисс Митчелл.
Габриель распахнул дверь. Джулия вышла на площадку, но остановилась:
— Габриель, я забыла сказать вам одну вещь.
— Так говорите, — угрюмо буркнул он.
— Звонила Полина. Это было вскоре после того, как вы… отрубились. Я ответила на звонок.
— Ч-черт. — Он снял очки, почесал переносицу, потер веки. — Что она сказала?
— Назвала меня шлюхой и потребовала, чтобы я вас разбудила и передала вам трубку. Я ей ответила, что вы… в неразговорчивом состоянии. Она начала кричать. Тогда я выключила телефон.
— Она хоть сказала, зачем звонит?
— Нет.
— Надеюсь, вы ей не назвали своего имени? — (Джулия покачала головой.) — Слава богу, — выдохнул Габриель.
Джулия думала, что он сейчас извинится за этот звонок, а получается, он даже недоволен, что она расстроила его пассию. Ничего, пусть сам объясняется со своей любовницей. Пусть сам выворачивается.
Ее вдруг начало трясти, и слова, которые ни в коем случае нельзя было сейчас говорить, полились сами собой:
— Когда-то вы просили… разыскать вас в аду. Там я вас и нашла. Оказывается, вам в аду совсем неплохо. Что ж, оставайтесь там насовсем.
Глаза за стеклами очков превратились в синие щелочки.
— О чем это вы говорите?
— Так, пустяки. С меня довольно, профессор Эмерсон.
Пару секунд Габриель отупело смотрел ей вслед, потом догнал:
— Зачем вы оставили мне эту дурацкую записку?
Он решил ее добить! Джулия задохнулась, но тут же расправила плечи и с деланым равнодушием спросила:
— Какую еще записку?
— Не прикидывайтесь! Вы знаете какую. Я нашел ее в холодильнике, вместе с подносом.
Джулия пожала плечами.
Он схватил ее за руку и развернул к себе:
— Решили поиграть со мной?
— Нет, черт вас дери! Пустите меня!
Джулия вырвалась и забарабанила кулаком по кнопке вызова, моля всех богов, чтобы кабина лифта подъехала как можно скорее. Она безумно устала. Она чувствовала себя ничтожной и никчемной дурочкой, которой никак не вырваться из паутины изощренного издевательства. Побежать вниз по лестнице? Он ведь не отстанет и там.
— Почему вы подписали записку… этим именем?
— А вам какое дело?
Скоро подъедет лифт. У него оставались считаные секунды, чтобы получить ответы. Габриель закрыл глаза. «Она искала меня в аду». Когда-то он попросил кареглазого ангела разыскать его в аду. Но ведь то была галлюцинация. Его галлюцинация. А галлюцинации не откликаются на просьбы.
А если Беатриче не была галлюцинацией? Если… Ему стало страшно. Мысленно он и сейчас видел ее образ, но сквозь дымку. Ему было никак не разглядеть ее лица.
Мелодично звякнул колокольчик. Двери лифта разошлись.
Джулия вошла в кабину. Габриель видел, как она окинула его прощальным взглядом и поморщилась. Это был не ее Габриель, а не до конца протрезвевший профессор Эмерсон, которому ей больше нечего сказать.
Ее рука уже тянулась к кнопке.
— Беатриче? — вдруг прошептал он.
— Да. Я Беатриче. Та, кто впервые в жизни целовалась с вами в яблоневом саду и заснула в ваших объятиях.
Двери лифта плавно смыкались.
— Беатриче! Постой! — закричал Габриель.
Он опоздал. Двери закрылись. Он лихорадочно вдавил кнопку, надеясь задержать кабину. Бесполезно.
— Я уже не Беатриче, — донеслось до него.