— Мне этого бокала хватит на весь вечер. Я не думала, что «Флиртини» такой крепкий.
— Джулианна, весь мир принадлежит нам. Сегодняшний вечер посвящен тебе… и твоим желаниям. — Он подмигнул ей и повел к эскалатору. — Выставка этажом ниже.
На эскалаторе Габриель развернул ее к себе лицом:
— Ты бы знала, как я по тебе соскучился. Дни тянулись еле-еле, но ночи были еще хуже.
— И я по тебе соскучилась, — призналась Джулия.
— Меня так и тянет увести тебя на выставку мебели Вик¬торианской эпохи.
— А почему именно туда?
— Потому что только там есть кровать под балдахином.
Джулия хихикнула и опустила глаза. Она знала, что Габ¬риель умеет владеть собой и это всего лишь шутка. Однако в его шутке было что-то… зовущее. Скрытое приглашение в запретный пока мир.
Габриель внимательно следил за ней, мысленно обещая себе впредь быть осторожнее с шутками.
Профессор Эмерсон не только финансировал выставку флорентийского искусства, но и принимал самое живейшее участие в выборе экспонатов. Водя Джулию по залам, он давал краткие пояснения. Вообще же, сейчас они напоминали пару влюбленных подростков, которых холод и непогода прогнали с улицы в пустые залы музея. Тепло, светло, и никто не мешает целоваться.
Когда Джулия допила свой «Флиртини», Габриель поста¬вил ее пустой бокал на ближайший подоконник, и они по-шли дальше. Теперь ничто не мешало им держаться за руки.
Габриель был счастлив. Джулия была его сиреной, голосом, которому невозможно противиться. Он гладил ей щеки, шею* плечи, возбуждая ее и возбуждаясь сам.
Они долго простояли возле полотна Филиппо Липпи «Мадонна с младенцем и двумя ангелами». Они оба восхи-щались этой картиной.
— Правда здорово? — спросил он, слегка упираясь под¬бородком в плечо Джулии.
— Удивительная картина. Смотри, какое безмятежное лицо у Мадонны.
— Совсем как у тебя, — шепнул Габриель, слегка щеко¬ча носом ее ухо.
— Габриель, не подавай дурной пример ангелам, — за¬смеялась Джулия.
Он тоже засмеялся и провел языком по ее щеке.
— Тебе хорошо здесь… со мной? — спросил Габриель.
Вместо ответа Джулия зарылась пальцами в его волосы. Это был лучший ответ. Габриель снова обнял ее, и его руки сами собой заскользили к ее пояснице.
— Ты настоящее произведение искусства. Да, Джулиан¬на, ты истинный шедевр. С днем рождения, дорогая.
Чтобы не смущать ангелов с картины Липпи, они отошли к другой стене и стали целоваться там. Их языки медленно ласкали друг друга. Какое это наслаждение — оказаться вдвоем почти в пустом музее. Габриель целовал ей губы и щеки, постепенно двигаясь вместе с нею в угол зала… пока ее спина не коснулась стены.
— Ты… не против? — спохватившись, спросил он.
Она молча покачала головой.
— Если для тебя это… слишком, так и скажи. Я умею во¬время останавливаться… но ты мне очень нужна.
Джулия обняла его за шею и притянула к себе.
Габриель в который уже раз удивился, насколько их тела созданы друг для друга. Они просто обязаны были встретить¬ся в этом мире. Теперь его руки путешествовали по ее бедрам , Джулия прижималась к нему все крепче. Все это время их языки метались в пространстве сомкнутых ртов, но так и не могли насытиться. Потом его руки перешли запретную черту и замерли на ее прекрасных упругих ягодицах. Габриель осто¬рожно сжал ей ягодицы, и Джулия застонала от удовольствия.
— Ты совершенна. Каждая частичка тебя. Но это… — Габриель вновь сжал ее ягодицы и с удвоенной силой возоб¬новил поцелуи.
— Профессор, вы хотите сказать, что вам понравилась моя задница? — игриво спросила Джулия, покраснев от сло¬ва, которое она считала не слишком приличным.
— Ты можешь хотя бы здесь не называть меня профес¬сором?
— Почему?
— Потому что я не желаю думать обо всех этих универ¬ситетских регламентах, которые сейчас нарушаю на каждом шагу!
Джулия сразу перестала улыбаться. Габриель мысленно выругался.
— У меня язык не поворачивается назвать столь прекрас¬ную часть твоего тела задницей. Нужно придумать новое слово, которое будет обозначать только божественные округ¬лости твоих ягодиц.
Джулия засмеялась, и ее ягодицы получили новую пор¬цию ласки.
«А вы, профессор Эмерсон, оказывается, знаток не толь¬ко грудей, но и задниц тоже».
Она слышала, как колотится его сердце. Он слышал, как колотится ее сердце. У нее сбивалось дыхание, но сейчас это ее ничуть не пугало. Она любила этого человека. Давно. С тех пор, как семнадцатилетней девчонкой увидела его. Как он тогда был нежен с нею. В ту ночь она была готова от¬дать ему все, и плевать на последствия. Какие именно? Она не знала и не хотела знать.
Где-то в глубине сознания Габриель понимал: ему нельзя было переходить «поясничную черту». Он хорошо помнил, чем в его прежней жизни кончались «ягодичные» ласки. Его правая рука уперлась ей в бедро. Габриель осторожно поднял ногу Джулии и обвил вокруг своего бедра. Джулия прижалась к нему. Это было нечто вроде эротического танго на одном месте. Что-то твердое и жаркое уткнулось ей в промежность и зашуршало тканью платья. Джулия вдруг подумала: навер¬ное, она перестанет краснеть даже раньше, чем отдастся Габ¬риелю. Она наслаждалась этими недвусмысленными движе¬ниями и не стыдилась признаваться в этом себе.
Джулия сделала еще одно открытие: она умеет целовать¬ся и одновременно дышать через его рот. Осмелев, она по¬ложила руки ему на плечи, медленно опустила до поясницы и начала исследование его округлостей. Честное слово, она, двадцатитрехлетняя девственница Джулия Митчелл, никогда не думала, что ей будет сладостно ласкать мужские ягодицы!
Габриель гладил ее ногу и сжимал зубы, поскольку страсть толкала его коснуться еще одного, самого запретного места на ее теле… Он уже был в земном раю вместе со своей Беатри¬че. Разгоряченной, вспотевшей, тяжело дышавшей. И она не противилась. Не отодвигалась. Она принимала все его ласки.
Она приняла его! Она хотела его. Ее тело было таким теп лым, мягким и восприимчивым.
— Джулия, я… мы… нам надо остановиться, — прошеп¬тал он, снимая с бедра ее ногу.
Джулия словно не слышала его и не чувствовала, что ее левая нога снова упирается в пол. Ее глаза оставались закры¬тыми, а губы звали к новым неистовствам.
— Дорогая, ты меня слышишь?
Она открыла глаза. Габриель приник к ее лбу, наслажда¬ясь ее запахом. Ему был знаком резкий запах женского по та — неизбежный спутник многих его постельных утех. Но кареглазый ангел, даже вспотев, пах туалетной водой и, как ни странно, свежестью.
— Мне нельзя было заходить так далеко, — вздохнул Габриель, беря ее руки в свои. — Я тебя не напугал?
— Ты ведь не один зашел далеко, — сказала Джулия, и эхо пустого зала повторило ее голос. — И меня совсем не напугал.
— Раньше ты меня боялась. Помнишь ночь, когда ты спро¬сила об одной из фотографий? Ты еще назвала ее агрессив¬ной.
— За это время я успела узнать тебя получше.
— Джулианна, я повторю тебе то, что уже говорил. Я не посмею манипулировать тобой и склонять тебя к тому, чего не хочешь ты сама. Верь мне.
— Я тебе верю. — Она взяла его ладонь и приложила к своей груди. — Чувствуешь, как бьется мое сердце?
— Очень быстро. Похоже на крылышки колибри.
— И так бывает всякий раз, когда я рядом с тобой. Когда ты прикасаешься ко мне. Габриель, я насквозь пропитана тобой. Ты знаешь об этом?
Он провел большим пальцем по ее подбородку и вдруг нахмурился, увидев вспухшую нижнюю губу.
— Это я так истерзал тебе губу? — виновато спросил он.
Сильно болит?
— Болит только тогда, когда тебя нет рядом.
— Джулианна, ты просто убиваешь меня, — прошептал 0н,
— Зато тебя ждет необычайно сладостная смерть, — за¬смеялась она.
— Мы же еще не все посмотрели. Идем, пока мой благо¬детель не выгнал нас за недостойное поведение. Мне еще надо будет поговорить с ним об изъятии записей с камер ви¬деонаблюдения.
«Записи? Камеры видеонаблюдения? Scheisse!» — поду¬мала Джулия и вдруг почувствовала, что ей совершенно на¬плевать и на то и на другое.