Джулия едва не вскрикнула. Она вообще не любила татуировки, но в этой было что-то мрачное, даже зловещее. Дра-
кон был черно-зеленым, с шипами на хвосте и огромными распростертыми крыльями. Присмотревшись, она заметила прямо на вытатуированном сердце черные буквы: maia. Maia. Или m.a.i.a. Может, это акроним?
Если говорить об имени, то ни от Рейчел, ни от Кларков
Джулия никогда не слышала ни о какой Майе. Впрочем, до- вод ли это? Так ли уж хорошо семья Кларк знала своего блудного сына? Но татуировка… Джулия до сих пор не могла поверить, что Габриель с его тягой к красоте и совершенству решился на такое. Татуировки — удел мужчин из иных со¬циальных слоев, из иных сфер жизни. И Габриель был уже далеко не подросток, когда делал эту татуировку.
«Как можно носить галстук и беспокоиться о совершенстве галстучного узла, если у тебя под рубашкой — кровожадный дракон?»
Однако шокирующая татуировка не остановила Джулию
от дальнейшего разглядывания тела профессора. Габриель сидел скрючившись, но даже в такой позе ей был виден его
плоский мускулистый живот. И то, что находилось ниже живота, обтянутое черными трусами-боксерами.
«Вот она, заставка для моего компьютера. Как жаль, что мобильник остался в сумке».
Джулия покраснела и отвернулась. Ей стало стыдно. Она открыто пялилась на своего профессора, воспользовавшись, тем, что он мертвецки пьян и прескверно себя чувствует Джулии очень не хотелось, чтобы кто-то вот так же пялился на нее, воспользовавшись ее состоянием. Собрав испачканную одежду и полотенца, она понесла выразительно пахнущую кипу в помещение для стирки (естественно, в квартире Габриеля было и такое), засунула в полностью автоматизированный стиральный агрегат, насыпала порошка и запустила процесс стирки. Оттуда она пошла на кухню, чтобы принести Габриелю воды.
Пока она ходила, Габриель сумел забраться на свою гигантскую кровать, занимавшую середину спальни. Однако он не лежал, а сидел на покрывале, босой, все в тех же черных трусах, и пытался пригладить всклокоченные волосы.
Зрелище полуголого Габриеля было невероятно жарким и могло соперничать лишь с температурой на поверхности солнца. И все же Джулия старалась не смотреть на него. Она поставила воду на ночной столик. Что теперь? Она была за-ложницей стиральной машины, в которой сейчас крутилась ее одежда. Но даже если бы ее джинсы и кофта не пострада ли, было уже слишком поздно, чтобы пешком возвращаться в «хоббитову нору». Придется ей ночевать в одной из госте- вых комнат.
Джулия могла запретить себе смотреть на полуголого Габриеля. Но оказаться в его спальне и не взглянуть на фотографии… Возможно, это ее первый и единственный шанс увидеть снимки, которые, по словам Рейчел, многое бы ей объяснили.
Габриель имел явное пристрастие к черно-белым фотографиям. На трех стенках висело по два снимка в тяжелых черных рамах. Джулия уже знала, что все они эротические. Ее удивило, что на снимках были и мужчины. Все фото были
сделаны так, что лица и гениталии либо не попадали в кадр, либо оставались в тени. И почему Рейчел называла снимки грязными»? Чувственные — да. Композиционно построен¬ные намного сложнее, чем заурядная порнография. Потом она сообразила: усложненность композиций и некоторая недосказанность возбуждали сильнее, чем натуралистические сцены совокуплений.
Одним из снимков запечатлел пару, сидящую поперек скамейки. Они прижимались друг к другу. Руки мужчины скрывались, в светлых волосах женщины. Джулия покраснела, думая о моменте, когда был сделан это снимок: до, во время или после их соития.
Рядом с этим висела фотография женской спины и двух мужских рук, одна из которых лежала на середине спины, а вторая покоилась на ягодицах. По правому бедру женщины тянулась арабская вязь. Опять татуировка, только надпись
прочитать невозможно.
Снимки на противоположной стене были крупнее. Слева женщина, лежащая на животе. Над нею темным ангелом нависла мужская фигура. Мужчина целовал ее в лопатку. Его левая рука застыла у нее на пояснице. Джулии вспомнилась скульптура Родена «Поцелуй ангела». Может, снимок был навеян этой скульптурой?
Соседний снимок ударил по ней изощренным и каким-то агрессивным эротизмом. Снова женщина, лежащая на животе и сфотографированная сбоку. Ни лица, ни ног женщины не было видно; только средняя часть туловища. Над нею на¬висла такая же часть мужского туловища. Рука мужчины упиралась женщине в бедро, а его бедра были плотно прижаты к ее ягодицам. Мужской зад, снятый в профиль, отличался несомненной привлекательностью, а пальцы, сжимавшие бе¬дро партнерши, были длинными и изящными. Джулия мгно¬венно отвернулась, словно все это происходило не когда-то, и
сейчас, у нее на глазах.
«Зачем ему понадобилось увешивать стены спальни этими
странными фотографиями?» Ей вдруг подумалось, что про¬фессор Эмерсон попал не в свою эпоху. Ему нужно было жить
несколько веков назад или, по крайней мере, во времена расцвета цвета черно-белой фотографии.
И снимки, и все убранство спальни служили одной и только одной цели — удовлетворению плотской страсти. Спальня была,котлом, в котором временами бурлила безудержная похоть. В прошлый раз квартира показалась Джулии холодной и сугубо мужской. Холодность наступала потом, когда в профессоре Эмерсоне утихала бурлящая страсть. Ему даже нужна была эта холодность: светло-серые стены, льдисто голубые шторы и шелковое покрывало такого же цвета. Он нырял в эту прохладу, как ныряют в холодный бассейн после жаркой сауны. И все это великолепно сочеталось с его игрой в Средневековье. Вся мебель в спальне была черного цвета Черной была и громадная, громоздкая кровать с передней и задней спинками, покрытыми затейливой резьбой.
«Странно, что он не оформил себе спальню в традициях Древнего Рима. Это больше бы соответствовало тому, что он здесь устраивает».
Взгляд Джулии упал на дальнюю стену, и она тут же забыла о шокирующих фотографиях… Там висела репродукция с картины Генри Холидея, выполненная на холсте. Данте и | Беатриче. Совсем как у нее, только эта была полномасштабной и сделанной на холсте.
Джулия смотрела то на Габриеля, то на репродукцию. Она была прекрасно видна с кровати. Лицо Беатриче — послед нее, что он видел, когда ложился спать, и первое, что встречало его утром, когда он открывал глаза.
«Свою репродукцию я купила из-за него. А он?»
Наивно было бы думать, что из-за нее. Известное полотно известного художника. Почему бы специалисту по Данте не иметь добротную репродукцию? Но репродукция висела не в гостиной и не в кабинете, а здесь. Это значит, кто бы ни появлялся в его спальне, какая бы случайная женщина ни согревала его постель, Беатриче всегда была рядом.
Только он не помнил, кого однажды назвал Беатриче.
Джулия тряхнула головой, отгоняя невеселые мысли, и уговорила Габриеля лечь. Она заботливо укрыла его одеялом,
подоткнув как ребенку. Прежде чем отправиться в гостевую спальню, она присела на краешек кровати.
Я слушал музыку, — сказал Габриель, словно они недавно говорили о музыке и теперь он решил продолжить разговор.
Какую? — удивленно спросила Джулия.
-“Hurt» Джонни Кэша. Я гонял эту песню без конца.
- Зачем вы ее слушали?
-Чтобы вспомнить.
- Зачем? — снова спросила она, чуть не плача.
Эту песню исполняли и «Найн инч нейлз». Единственная песня в репертуаре Трента Резнора, от которой ее не тошнило но всегда хотелось плакать.
Габриель не ответил. Тогда она наклонилась над ним:
Габриель, дорогой, не надо слушать такую музыку. Она вас гробит. Не надо ни Lacrimosa, ни «Найн инч нейлз». Выбирайтесь из темноты к свету.
Только где он, свет? — спросил Габриель.
- Зачем вы так много пьете?
Чтобы забыть, — пробормотал он, закрывая глаза и утыкаясь головой в подушку.
Джулия продолжала сидеть на краешке кровати. Она пред-
ставляла, каким Габриель был в свои пятнадцать или шестнадцать лет. Огромные синие глаза, губы, так и зовущие целоваться, каштановые волосы. Девчонки в школе, наверное, вешались ему на шею. А в нем тогда еще не было никаких, пороков. Злости и печали тоже не было. Трудно представить Габриеля стеснительным, но Грейс не стала бы врать.