— «И если оскорбляют нас, мы что же, не дадим отпор?» — парировала Джулия.
Габриель откинулся на спинку кресла и довольно улыб¬нулся:
— И кто кого сейчас учит, профессор Митчелл? Я просто несколько старше тебя и потому опытнее.
— Возраст необязательно делает человека мудрее.
— Я говорил не о мудрости, а о профессиональном опы¬те. Ты молода, но в тебе уже ощущается исследовательская жилка. Ты умеешь самостоятельно думать и делать выводы. Ты находишься в самом начале долгой, блестящей научной карьеры. Наверное, мне до сих пор не удалось в полной мерс показать восхищение твоими способностями.
Джулия молчала, делая вид, будто поглощена игрой язы¬ков пламени.
— Джулианна, Энн не причинила мне вреда. Я вообще перестал о ней думать. Она не вызывает у меня ничего, кро¬ме брезгливого сожаления. Я бы злейшему врагу не пожелал оказаться в мире, в котором она живет. Но она не оставила на мне шрамов.
Джулия повернулась к нему. Его глаза были сейчас тем¬но-синими. Умоляющими о понимании.
— Не все шрамы оставляют следы на коже. Скажи, по¬чему среди стольких женщин ты выбрал Энн?
Габриель пожал плечами и тоже повернулся к огню.
— А почему люди совершают те или иные поступки? Они ищут счастья, хотя представление о счастье у всех разнос. Энн обещала сильные, необузданные наслаждения, а я тогда нуждался во встряске.
— Неужели тебе было настолько скучно, что ты позво¬лил ей издеваться над собой?
— Я не жду, что ты поймешь. Сейчас мне самому это труд но понять, но тогда мне нужна была крепкая встряска. Я ока зался между выбором: либо болевой шок, либо запой. Я не хотел огорчать Ричарда и Грейс. Они бы все равно узнали,
Я пытался… встречаться с разными женщинами, но все эти связи быстро теряли свою привлекательность и рвались. Знаешь, Джулианна, от легкодоступных, но бездумных оргазмов можно очень устать.
«Я это запомню», — подумала она.
— Я видела, как профессор Сингер вела себя после твоей лекции и потом, во время обеда… Отвергнутые женщины так себя не ведут.
— Она ненавидит слабость. И не желает мириться с по¬ражением. Она пыталась управлять мною, но не сумела. Это нанесло удар по ее репутации и раздутому эго. Но проигрыш она не признает даже под пытками… включая средневеко¬вые.
— Но она тебе хоть немножко нравилась?
— Нет. Бездушный и бессердечный суккуб — вот кто она. — (Джулия поджала губы.) — Я не собирался очертя го¬лову бросаться с Энн в те бездны, куда она звала. Вначале я хотел проверить, что это такое. Дальше проверки у нас не пошло. Иными словами, хотя мы и… переспали, отношений в строгом понимании этого слова у нас не было.
— Габриель, я не владею узкоспециальным жаргоном, на котором ты сейчас изъясняешься. Я так ничего и не поняла.
— Я пытаюсь объяснить тебе некоторые вещи, но делаю это так, чтобы не… замарать твою невинность сверх абсолют¬ной необходимости. Пожалуйста, не требуй от меня предель¬ной ясности, — неожиданно холодным тоном добавил он.
— Тебя по-прежнему интересуют бездны, в которые она звала?
— Нет. Это была катастрофа.
— А если не с ней?
— Нет.
— Но что, если тебя снова окутает тьма? Чем ты будешь се разгонять?
— Я говорил об этом несколько раз и надеялся, что ты поняла. Беатриче, одним своим присутствием ты разгоняешь тьму… Я хотел сказать, Джулианна.
— Скажи мне, что ее нет ни на одной из твоих фотогра¬фий.
— Могу поклясться. Я фотографировал женщин, кото¬рые мне нравились.
— Ты говорил… тебя вышвырнули из ее дома. Почему?
Габриель скрежетнул зубами.
— Я сделал нечто совершенно неприемлемое в ее мире. Не хочу врать. Мне было приятно видеть, как она скрючи¬лась и сморщилась, когда я дал ей попробовать ее же зелья.
Хотя этим я нарушил одно из самых священных своих правил.
Джулия содрогнулась всем телом.
— Тогда почему она не вычеркнула тебя из своей жизни?
— Потому что я олицетворение ее провала. Тот, кого ей не удалось подчинить. И я обладаю определенными способ¬ностями.
Джулия покраснела, сама не зная почему.
— Когда Энн узнала, что я был боксером и членом Окс¬фордского фехтовального клуба, она так и вцепилась в меня. К сожалению, у нас оказались общие увлечения.
Джулия инстинктивно дотронулась до бугорка на затылке.
— Габриель, я не могу находиться рядом с тем, кто дерет¬ся. Кто машет кулаками… неважно, в гневе или ради спор¬тивного интереса. Я еще могу понять твою тягу к фехтова¬нию. Но бокс…
— Между прочим, настоящий боксер никогда не распу¬скает руки и кулаками машет только на ринге. А поднимать руку на женщин… мне такое вообще несвойственно. На жен¬щин я влиял силой своего обольщения. Энн была исключе¬нием. Если бы ты знала все обстоятельства, ты меня прости¬ла бы.
— Габриель, я еще не все сказала. Я не могу находиться и рядом с тем, кто позволяет себя бить. Я боюсь жестоко¬сти. Можешь считать это слабостью, но, пожалуйста, пойми меня.
— Джулианна, я тебя отлично понимаю. Я думал, что
«шоковая терапия», предлагаемая Энн, поможет мне разо¬браться с ворохом моих проблем. — Он грустно покачал го ловой. — Джулианна, самый тяжелый и болезненный момент я пережил сегодня. В ресторане. Точнее, в кладовке, где мы оказались. Мне было неимоверно тяжело смотреть тебе в гла¬за и подтверждать то, что ты услышала от Пола. Я безумно жалел, что у меня такое прошлое и что мой жизненный путь не был таким прямым, как твой.
Руки Джулии двигались сами собой. Слезы тоже явились без ее приглашения.
— Одна мысль, что кто-то причиняет тебе боль… обра¬щается с тобой, как с животным… — Она шумно всхлипну¬ла. — Мне все равно, был у тебя с нею секс или нет. Мне все равно, оставила ли она шрамы на твоем теле. Но мне невы¬носима мысль, что тебе делали больно… поскольку ты сам этого хотел. — (Габриель плотно сжал губы и промолчал.) — Мне худо, мне тошно от одной мысли, что ты кому-то позво¬лял себя бить. — По ее щекам катились крупные слезинки. — Ты заслуживаешь, чтобы к тебе относились только по-добро¬му. И мужчины, и женщины. — Тыльной стороной ладони Джулия порывисто смахнула слезы. — Обещай мне, что ни¬когда не вернешься к ней или к такой, как она.
— Я уже обещал, что тебе не придется делить меня ни с кем. Свое обещание я выполняю.
Джулия замотала головой, словно этого ей было мало.
— Я говорю про… навсегда. Даже после меня. Обещай.
— Ты так говоришь, словно уже знаешь, что у меня мо¬жет быть какая-то жизнь после тебя.
Она опять смахнула слезы.
— Обещай, что больше никогда не прибегнешь к такому жуткому способу самонаказания. Что бы ни случилось.
Габриель скрежетнул зубами. Такого поворота в их раз¬говоре он никак не ожидал.
— Обещай мне, Габриель. Я больше ни о чем тебя не ста¬ну просить, но обещай мне это.
Он почувствовал, что балансирует на грани. Одно его слово может все спасти или все безвозвратно разрушить.
— Обещаю.
Джулия уронила голову на плечо. Она не испытывала ни¬чего, кроме колоссальной усталости. Ее лицо то краснело,то бледнело. Пальцы теребили складки платья. Ее состояние было очень далеко от заурядной женской истерики. Она не капризничала и не разыгрывала сцену, и потому Габриелю было особенно тяжело видеть ее в таком состоянии.
Кареглазый ангел оплакивал демона. Сама мысль о том, что кто-то может причинить демону боль, заставляла ангела безутешно рыдать.
Габриель молча подхватил Джулию и посадил себе на ко¬лени. Он крепко обнял ее, прижав ее голову к своей груди.
— Джулианна, довольно слез. Я видел столько твоих слез, что хватит на несколько жизней, — шептал он. — А я не стою ни одной твоей слезинки. — (Она молчала.) — Наверное, зря
я тогда попался на твоем жизненном пути. Лучше бы ты встретила хорошего парня, своего ровесника, за которым не тянулось бы мрачное прошлое. Зачем тебе такой порочный Калибан, как я?