— Значит, мы пройдем здесь, — сказал я. — . Прямо.
Я навалился посильнее. Интересно, можно так прорваться через два километра?
Через километр.
Через километр я почти не мог дышать. Воздуха почти не осталось, он выдавился. Я чувствовал, как начал распухать левый локоть. Горло болело, несколько зубов заметно покачивались. Даже язык болел.
— Надо отдохнуть, — сказал я. — Немного…
Лопатки отрывались от мяса. Позвоночник хрустел и сворачивался. Я сел. Прислонился спиной к внешней стене туннеля. Стал смотреть на трубу. От неё исходило тепло, не такое, какое растекается от костра или от солнца, другое. Непонятное. Покой. Толстая труба излучала покой.
— Нельзя долго сидеть, я тебе говорила, — сказала Алиса. — Можно заснуть и не проснуться…
Я кивнул. Можно заснуть и не проснуться от счастья.
Я стал дышать, следовало продышаться.
Рядом дышала Алиса.
— Слушай, Алиса, а вот там у вас дверь с кнопками… — я кивнул назад. — Та, тяжёлая…
— Бронедверь.
— Ну да. Её ведь кто хочет открыть не может, да?
— Точно, — зевнула Алиса. — Там шифр. Сначала мы карточки придумали, такие электронные, провел — замок и открылся. Но потом поняли, что это неудобно. А вдруг кто-нибудь карточку потеряет, тогда что? Может посторонний пробраться. Поэтому код. Каждый помнит код, а сам код раз в неделю меняют… Ты что хочешь сказать?
Я ещё подышал. Звенеть в ушах стало потише.
— Ты что хочешь сказать, а?
— Я хочу сказать, что все понятно.
Алиса плюнула.
— Этого не может быть, — пробормотала Алиса.
— По-другому никак Кто-то из ваших. Вряд ли в вентиляцию снаружи можно проникнуть. Ваш. Ты говорила тут китайское бешенство…
— Не знаю. Возможно, это…
— Что?
— Да ничего…
Алиса выдохнула.
— А ещё кто-нибудь тут есть? — спросил я. — В Нижнем Метро?
— Есть ещё несколько станций, и на севере и на юге, я же говорила. Но мы с ними мало общались…
— Ясно.
— Что тебе ясно?
— Ничего не ясно, вот что! Ясно, что детей сперли… Раньше про такое не слышала?
Алиса не ответила.
— Раньше такое случалось?
— Случалось. Про Крысолова знаешь?
Я слыхал про разных Крысоловов, они по-разному безобразничали и людям добрым вредили, Алиса рассказывала:
— Приходит незнакомец в дурацкой шапке, живет. А потом исчезает. И все дети с ним исчезают из города. А с самим городом беда происходит. То блохи чумные, то потоп страшный, а то и торф внизу загорится, все провалится, никого не остается…
Может быть, подумал я. Вполне. В наше-то время. Только вот газ со всей этой историей не очень хорошо стыковался. Хотя это вполне мог быть современный Крысолов.
— Дети пропадают, — сказала Алиса. — И это тоже геноцид.
— Надо у соседей ваших спросить. Может, они что знают. Ты их в последний раз когда видела?
— Давно…
— Давно — это плохо. Люди даже сейчас липнут к греху. Им спасаться надо, а они друг на друга, брат на брата… На Юге кто, ты говорила?
— Варшавские. А на севере Текс. Там Нижнее Метро с Верхним пересекается, шурфы прорыты…
— А вообще оно должно пересекаться? — спросил я.
— Вообще? Нет, наверное. Нижнее после Верхнего строили. Знаешь, тут тебе не Рыбинск, тут…
— Хватит, — перебил я.
Мне уже начала надоедать эта трескотня про Рыбинск, хотя я человек совсем терпеливый, могу кого хочешь перетерпеть, но не время сейчас, совсем не время.
— Не сердись, я тебе показать просто хочу, чтобы понятно было. У вас, в Рыбинске, все вот так…
Алиса с трудом вытянула перед собой ладонь.
— Плоско, то есть. А у нас вот так…
Она скрючила пальцы на обеих руках, переплела их между собой.
— Тут начали рыть неизвестно ещё когда, — сказала она. — Ходы подземные, сначала, затем крепости, затем метро копать начали. Здесь целые городки маленькие есть. А потом уж и Нижнее. Шахтёры шахты сверлили, досверлились до древних пещер… Тут внизу в двадцать раз больше, чем наверху. И пересекается все со всем, а самое главное — карт нет.
— Почему?
— Раньше секретно было, после вообще без карт строили, сейчас… Сам понимаешь. Так что никто не знает точно что тут есть и где тут есть.
— Ясно. Надо идти.
Я здорово наклонился вперёд, чтобы было легче. На некоторое время стало, затем почувствовал, что прозрачная стена передо мной натянулась больше. Надо было шагать постоянно, если ты останавливался, тебя тут же отбрасывало.
Мы шагали. Вдавливаясь своей упорностью в эту упорную невидимую силу. Я наклонялся все больше и больше, почти уже лежал на воздухе. Если проходит вверхтормашка, значит, и человек может пройти, непроходимого для человека нет.