Глаза у Алисы были совсем-совсем красные.
— Они лгут… Лгут! Лжецы! Они собираются всех убить! Это спасение!
Алиса дернула прутья клетки, с потолка пролилась вода.
Я молчал.
— Спасение! Мы должны спасти детей! Ты понимаешь?! Скоро всему конец, я точно это знаю! Надо спасать маленьких! Уходим! Ты же сдохнешь тут, они же тебя заманили!
Я стал заряжать карабин. Не спеша, но очень тщательно.
— Что ты делаешь?
Я опустил в ствол пулю с урановым сердечником, придавил шомполом.
— Что ты делаешь?!
— То, что я делаю всегда…
Алиса вдруг посмотрела на меня по-другому. Серьезно. Как никогда не смотрела. И спросила:
— Совмещаешь смерть с неподвижностью.
Вернее, даже не спросила, а просто сказала.
Я поднял карабин. Надо было что-то сказать, в таких ситуациях принято что-то говорить. Я сказал:
— Ты сама виновата. Надо было раньше сказать…
Алиса смотрела на меня через решетку.
— Я сразу понял, посмотреть просто хотел, что ты делать будешь…
Молчала.
— Зря ты так. Зря совсем…
Алиса молчала.
Я опустил оружие. Не мог я так Стрелять, да ещё в Алису.
— Ладно, — я убрал карабин на плечо. — Ладно, поглядим…
Я собрался уходить. И оставаться. Здесь, вот сейчас в эту минуту я вдруг понял, что останусь. Есть дела. А может, это лечится? Какими-нибудь уколами. Или оперативно. Или электричеством, я слыхал, электричество от многих болезней помогает. Или потом будет лечиться, жизнь не стоит на месте. Да и польза от неё есть — раны быстро заживают. Ладно.
— Эй! — позвала Алиса.
Я оглянулся.
— Не уходи, а? — попросила Алиса.
Но я, конечно, ушёл. Надо было подумать.
Обычно я так не поступаю. С поганью. Не разговариваю, не смотрю в глаза, не поворачиваюсь спиной. Потому что погань всегда обманет, в этом её сила, Гомер так говорил.
Обычно я так не поступаю. Поступаю по-другому.
Совмещаю смерть с неподвижностью.
Книга II
Мертвецы не танцуют
Поход на Запад, к Центру, заведомо провальное дело. Мрак там сильнее. Настоящий, жирный и бесспорный. Не мелкая грязная погань, назойливо повисающая на ногах и пытающаяся выклевать глаза, — настоящая тьма. Община уже посылала туда людей. Три отряда по восемь человек — все сгинули. А людские ресурсы надо беречь. Свои все наперечет. И главное тут слово «свои»…
Чужака никогда не жалко. А он в клане чужой. Да, метко стреляет и быстро бегает. Да, умеет выживать в любых условиях, спать в земле, дышать под водой. Но не «свой». Значит, он и пойдет туда, откуда никто не возвращался. Но смерть снисходительна к героям. Как будто дает им шанс показать, чего они стоят.
Глава 1
Винтовка сработала непривычно мягко, почти без отдачи, почти без звука. Негромкий шелест. Точно в левое плечо, не мне, тетке. Тетку развернуло, секунду она пыталась балансировать, размахивала сумкой.
Интересно, её с сумкой, что ли, похоронили? Чего она её таскает-то? Вроде вполне мреческая тетка, почерневшая, подгнившая, заросшая этой паскудной мертвецкой коростой, а с сумкой. Нашла, видимо, где-то. Шла себе дохлая, вдруг видит — сумка, ну и взяла. Рефлекторно. Иногда такое случается, сам видел. Мрец с костылем. А другой с велосипедом, я его даже за человека сначала принял — идёт человек, велосипед рядом с собой катит. Я к нему познакомиться, а он как кинется. Велосипед, значит, как маскировку использовал, хитрость проявлял. Хотя, может, он раньше велосипедистом был знаменитым, раньше люди на велосипедах только так гоняли…
Тетка с сумкой не удержалась, сорвалась в провал. Жаль.
Патрона жаль, на мреца — и целый патрон! Расточительство. Хотя плевать, у меня этих патронов… Четыре ведра.
Простые. Трассеры. Разрывные. Бронебойные. Это чтобы не скучно, это чтоб весело. Я тут уже неделю сижу, дежурю. Погань лезет и лезет, а я стреляю и стреляю. Тоска, поэтому разные патроны и использую. Вот, к примеру, разрывной. Здесь надо подкараулить, пока тварь не подберется к провалу поближе, и только тогда стрелять. Башка у мреца в клочья, а сам он аккуратненько в яму, хорошая работа.
Или трассер. Трассером красиво. Видно, куда стреляешь, можно даже в прицел не смотреть, трассеры я больше всего люблю.
Или бронебойный, с сердечником. Им легко сразу нескольких завалить, главное, подловить, пока они на одной линии расположатся — бац — и сразу три штуки. Хотя обычно только первый успокаивается окончательно, остальным кому руку, кому ногу отрывает, мерзкое зрелище получается. Потому что шевелятся. И мрецы, и руки-ноги ихние. За день набьешь сотню, а они шевелятся, скребутся, аж тошнит, вечером приходится идти к провалу, чистить, чтобы не скапливались, огнеметиком.