— Да не, мне все равно, четвертый так четвертый.
Подъезд был закрыт, пролезли через второй этаж, выбили дверь квартиры изнутри, выбрались на лестницу. На четвертом этаже располагались три номера, мы вошли в сорок пятый.
Квартира была пуста, без мебели, без скелетов, похоже, что в ней вообще не жили, хотя в большой комнате в углу догнивали дрова, а в другом углу газеты и журналы. И книг стопки, посредине кострище и прогоревший котелок.
Курок потрогал пальцем сажу, сказал:
— Недавно останавливались. Может, этот чужак и ночевал. Костер разводим?
— Нет, в газеты завернись, в них тепло.
Курок так и сделал. Бухнулся в угол, нагреб вокруг бумаги, привалился к стене.
— Люблю спать сидя, — сказал он. — Даже стоя, очень удобно.
Я устроился напротив окна. На дверях засов, если кто в окно полезет, встречу. Папу, опять же, под окном выставил, Папа чувствителен к посторонним.
Курок зевнул, выпростал из-под бумаги руку с плиткой табака, откусил, зевнул.
— Жалко, — сказал он. — Жалко, что Ткач сгорел. Подсказал бы нам.
— А может, он спасся? — возразил я.
— Сгорел. Все сгорят, и все подохнут. А Ткач хотел нас культуре научить, он всё-таки не мурзик, библиотекарь…
— Чему научить?
— Культуре. Ну вот, к примеру…
Курок выпростал из-под бумаги другую руку, дотянулся до журнала, поглядел, отбросил, дотянулся до книжки.
— Культура — это вот… Какао будешь?
Кто ж от какао откажется?
Курок кинул мне термос.
— По рецепту матушки. Надо выпить, пока не остыло.
Я свинтил с термоса крышку, налил. Какао оказалось густым и сладким, не какао, а почти шоколад, две кружки выпил, кинул термос обратно. Курок тоже отпил.
— Так бы всегда жить, — сказал он. — С какао. А кошак твой его пьет?
— Не знаю…
— Давай попробуем.
Курок подошёл к Папе, налил в поилку какао. Папа немного подумал, затем принялся хлебать.
— Сладенькое все любят, — Курок добавил из термоса ещё. — Все мы, в сущности, звери.
Папа лакал.
— О чем мы там говорили? — Курок вернулся в угол.
— О культуре.
— Ах, да. Культура — это культура. Литература, например. Тебе мама перед сном читала? А, извини… А мне читала. Очень интересно. Обогащает духовный мир. Вот сейчас я немного почитаю.
Я зевнул, Курок на это внимания не обратил вовсе, прокашлялся и стал зачитывать:
— Все будет, как было уже много раз. Мир исполнится злом и, не выдержав тяжести, падет на колени. Вода станет горька, и воздух сух, земля перестанет родить, птицы же, все до единой, рухнут на землю черным дождём. И будет стон…
Не умеет Курок читать, зря его мама старалась. Механически он как-то это делает, как шестерёнки перекатываются, тук-тук-тук, и в голове от них тоже тук-тук-тук, шмяк-шмяк-шмяк, и какой-то полусвист неприятный.
— Похоже, это пророчество, — сказал Курок. — Ты как, пророчества уважаешь?
— Очень.
— Я тоже. Интересная книжка, называется… «Предсказания Старицы Ефросиньи». Ефросинья, значит, предсказывает… Когда терпение уже почти иссякнет и надежд не останется, придет герой со стороны студеного ветра… Это почти про нас…
Курок читал, а я уже немножечко спал, пророчество оказалось довольно занудной вещью, наверное, все пророчества такие, но это было просто утомительно, наверное, эта Ефросинья редкая дура. Вообще, я две штуки слышал, пророчества два то есть, одно — что снега много выпадет, — и сбылось, не замедлило. А второе было серьезней, про Гомера. Что будет Гомер жить долго, даже очень долго, главное, от воды подальше держаться, потому что написано у него на руке, что утонет он и никак этого не миновать. А не утонул Гомер. Вот и получается, что к пророчествам я вполне преспокойно относился, особенно к таким вот — нараспев которые, разморился, а тут Курок бу-бу-бу.
— …С холодной головой, с руками, твердыми, как сталь, с верным, как у сокола, глазом, Освободитель с Севера…
Интересно, почему все эти предсказания вот так вот составляются? Почему нельзя просто — придет герой и всех перебьет.
— …Явится и вызовет на бой чудовище, оскверняющее пятой своей землю нашу…
Курок зевнул.
— Пятой вашей, землю нашу… Что-то Ефросинья не то пророчествует, криво. Хотя ты вроде с Севера. Да?
Я промолчал.
— Ясно, с Севера. Наверное, это ты…
Курок сплюнул жвачку.
— …Сразит, как царь Давид сразил из пращи мерзкого Голиафа… Вот так так! Из пращи мерзкого Голиафа. Голиаф — это, я думаю, голем. А праща — это некое оружие, его камнем отравленным заряжают… Царь Давид. Ты точно из Рыбинска?