Время натянулось и зазвенело, я почувствовал, что сейчас оно свершится, сейчас, вот в этот самый миг лопнут струны, и оно кинется на меня с распростертыми клыками, я ждал, интересно ведь проверить…
Показались. Сразу несколько.
Они ползли. Прижимаясь к земле, отворачивая морды. Чтобы не смотреть мне в глаза, обливаясь слюной, виляя хвостами, скуля и повизгивая. Я сделал шаг назад, и псы тут же завыли в испуге, заторопились и поползли скорее, и в метре от меня замерли, прижав головы к земле.
Их становилось все больше. Одинаковых, грязных и вонючих, покрытых паршой и шрамами, с кривыми гниющими лапами, с разбитыми глазами, они возникали из тумана, окружили меня живым и беспокойным шевелящимся кольцом.
Не знаю, что на меня накатило, никогда такого не случалось. Старею, наверное. Раньше я бы так никогда не поступил. Потому что это глупо. Бессмысленно и бесполезно в смысле выживания. Снял рюкзак В пластиковой банке хранились вяленые рыбьи головы, Папе они теперь больше не понадобятся. Я стал разбрасывать головы, псы подбирали их, бережно, по очереди. Получившие угощение удалялись, их место занимали новые.
Затем я достал питательные кубики, сухари и ириски. Наверное, я отдал бы и сахар, только вот он был в песке, а не в кусках. Псы перекатывались, менялись, я не мог определить, кто из них кто, и среди них наверняка был и вожак. Определить не успел — из тумана со зверским криком вылетел Курок.
Собаки растаяли. Молча, секунда-другая и растворились, исчезли, оставив тяжёлый трупный запах. Тишина.
— А! — ещё раз проорал Курок.
Никого.
— Что это? — спросил он.
— Не знаю… Похоже… Сначала они бросались, потом вдруг отступили…
— Понятно все. Ты прибил их вожака. А у собак и прочей живности так уж заведено — кто прибил вожака, тот сам этим вожаком становится. Ты теперь предводитель этой своры!
Курок принялся хохотать.
А я чувствовал себя странно. Непонятно. Я даже не знал, что так бывает.
— Теперь они станут за тобой всегда бродить — вот всей этой стаей! Будут доставлять к твоей постели свежие кости, а ты будешь у них вычесывать блох, а они тебе будут щеночков приносить…
Ткнул его локтем. Несильно, но в шею.
Глава 7
— Розами пахнет… — я понюхал воздух. — Слышишь?
— Это болотом воняет, — поправил Курок. — Болото высохло, вот и воняет.
— Да нет, это розы.
Курок запыхтел, вынюхивая. Что можно вынюхать, накурившись папиросок и нажевавшись табака?
— Похоже на розы, да, — Курок сплюнул. — Тем хуже, через колючки лезть придется. Кто-то говорил, что тут полно трейдеров, а?
Трейдеров не было. Сокольники выгорели полностью. По карте тут должен быть парк, ну, теперь уже лес, но ни парка, ни леса мы не встретили. Огненный ураган смел деревья, сожрал кусты, оставив за собой черную пустоту, над которой возвышались искореженные железные конструкции. Жить здесь теперь нельзя, и никто здесь и не жил, разве что самые расподземные твари.
— Все выгорело, — сказал я. — Торговцы ушли…
— А вон колесо оборзения! — указал пальцем Курок. — Видишь, то, раскореженное? Я про него в книжке читал. Только оно красивое ещё было, разноцветное…
— Колесо обозрения, — поправил я. — С него территорию обозревали.
— Не, — возразил Курок. — Его как наказание применяли, очевидцы рассказывали. Сажали в люльку, привязывали и катали, пока человек не оборзевал до такой степени, что вниз выбрасывался, лишь бы больше не крутиться. На нём до смерти закатывали.
Я подумал, что, может быть, так оно и есть. Сначала то есть было колесо обозрения, потом сделалось колесо оборзения, одно другому не мешает, и в нашем мире все через колено.
— Закатывали, — сказал Курок. — И в метро раньше тоже закатывали. Да меня и сейчас едва не закатали, в бочку. Два года назад, знаешь Варяга? Мы с ним…
— Не болтать, — приказал я. — Шагаем скорее.
— У меня развязалось все, — остановился Курок, — все, я не способен скорее. Потому что я дурак. Знаешь, мама рассказывала, что моего дедушку на колесе оборзения закатали…
Да уж.
К полудню, когда солнце вывесилось уже над головами, мы вышли к эстакаде. Мгла расползалась по сторонам особенно густо, почти ничего не видно, наткнулись на круглую колонну.